Созвездия талантов

Issue #727
Как-то в «Занимательной математике» я увидел необычный вопрос: «Возможно ли найти в одном городе людей с одинаковым количеством волос на голове?» Оказалось, да, возможно, потому что на голове у человека несколько сотен тысяч волос, а людей в городах миллионы. А вот обратная задача: «Возможно ли, чтобы в маленьком населенном пункте обитали десятки и сотни необычайно одаренных людей?» Оказалось, что и это возможно, но в зависимости от времени и места. Так, на улицах Афин в классическую эпоху, в пятом веке до нашей эры, могли встречаться многие гениально одаренные люди, чьи имена вошли в золотой фонд мировой истории и культуры. А ведь все население Афин было около ста тысяч, что сопоставимо с современным провинциальным городком.
Еще меньше людей проживало в средневековой Сиене в Италии. Но когда попадаешь в старенький местный художественный музей или бродишь по городу, голова кружится от того, как много замечательных художников творило здесь только в одном XIV веке. Сверкая тончайшими цветами, изысканными линиями с поразительным вдохновением, здесь представлены многочисленные мастера, работавшие на протяжении столетия на высочайшем художественном уровне. Но самое удивительное — все они были востребованы: все их творения нужны были их современникам.
Это ощущение безграничности художественного творчества особенно сильно именно в Италии, где такие города, как Флоренция, Сиена, Верона, Милан, Рим, Падуя и другие воспринимаются с их архитектурой и музеями как звездные миры, заполненные драгоценностями. И среди них ярко сияет искусство морской жемчужины — Венеции, подарившей человечеству величайших живописцев Возрождения. Сравнивая атмосферу Венеции с чудом, созданным солнцем, воздухом и водой, великий Гете был прав. В изменчивой игре света и цвета, в неуловимой дымке, окутывающей все предметы, заключена особенность этого удивительного города и вместе с тем вся сложность изображения этой атмосферы в цвете для художника. Поэтому не случайно то, что венецианская школа живописи в эпоху Возрождения развивалась в отрыве и позднее других, но в конечном результате привела к величайшим достижениям, особенно в виртуозности живописной фактуры и цвета.
Весь этот удивительный взлет начался благодаря семейству потомственных живописцев Беллини, чей дом стал пристанищем великих художников. И вот тут-то снова возникает вопрос: сколько гениально одаренных людей могут одновременно находиться под одной крышей? Попробуем разобраться в этом вопросе. Прежде всего вспомним, что у старого Якопо Беллини было два сына-погодка — Джентиле и Джованни, унаследовавшие от отца талант живописца, а также дочь, мужем которой стал великий художник из Падуи — Андреа Мантенья. В доме Беллини бывали их ученики, среди которых выделялись два закадычных друга — Джорджоне и Тициан. И, наконец, в этом доме в 1501 и 1506 году подолгу гостил юный немецкий художник из Нюрнберга — Альбрехт Дюрер. Предположительно вот такая компания великих могла собраться однажды за одним столом. Несомненно, им было о чем поговорить, чем поделиться в любимой профессии. Как повлияли они друг на друга, что новое появилось в искусстве в результате их общения, и как это отразилось на их судьбах?
Конечно, меньше других мог повлиять старший из братьев — Джентиле Беллини, чье творчество складывалось в своеобразном, но несколько условном стиле раннего Возрождения. В своих алтарных композициях и религиозных циклах он впервые вводит пейзажи Венеции с ее характерной архитектурой, пестрой толпой празднично одетых людей и плывущими по каналам гондолами. Знаменит был Джентиле и как портретист — настолько, что, когда по договору с Турцией султану Мухаммеду II понадобился хороший портретист, выбор Сената Венецианской республики пал на него. Миссия была особенно ответственна, так как предстояло иметь дело с грозным завоевателем, захватившим Константинополь и сокрушившим Византийскую империю в 1453 году. Казалось бы, необычайно трудно иметь дело со вспыльчивым владыкой, пролившим немало христианской крови, да еще в запрещенном Кораном создании портретного изображения. Но, приехав в Константинополь, просвещенный венецианец установил добрые отношения с султаном и вел с ним ученые споры. Когда портрет Мухаммеда II (ныне в лондонской Национальной галерее) был почти завершен, возник новый спор — султану показалось, что Джентиле неверно нарисовал его шею. Художник отстаивал свою правоту ссылками на анатомию, и тогда вконец рассерженный султан подозвал телохранителя, смахнул саблей ему голову и над обезглавленным телом продолжал отстаивать свое превосходство в реальном знании анатомии… И все же в историю искусств Джентиле Беллини вошел как родоначальник специфического пейзажного жанра — венецианской ведуты, чей расцвет продолжался вплоть до конца ХVIII века в творчестве таких мастеров, как Канале Каналетто, Бернардо Беллотто и Франческо Гварди.

Многое объединяло братьев Беллини, но все же подлинным гением эпохи стал младший брат — Джованни Беллини (1430–1516), который за свою долгую жизнь сумел пройти путь от иконной схематичности до вершин Высокого Возрождения и воспитать двух величайших художников всех времен — Джорджоне и Тициана. Тонко воспринимая природу и глубины человеческих переживаний, Джованни Беллини создал удивительные алтарные композиции, сочетающие религиозную торжественность с человеческой искренностью и реальным природным окружением. Особенно удавались ему, казалось бы, традиционные образы Мадонны с младенцем: то с лицом юной крестьянки, то в образе красивой богатой горожанки. Его мадонны неизменно воплощают материнскую любовь и заботу и предстают в сияющем жемчужном ореоле нежности и красоты. Этому ощущению жемчужного сияния, особенно в поздних работах Беллини, немало способствуют пейзажные фоны, где с каждым разом все больше появляется чисто венецианская неуловимая световоздушная среда. Поэтическое образное восприятие мира иногда приводит художника к созданию таких картин, как «Озерная Мадонна» (иногда ее называют «Души чистилища»), в которой сюжет определить невозможно, но закатное освещение и сам сугубо образный строй создают атмосферу гармонии и грусти уходящего времени. Возможно, на этот необычный стиль повлияли работы ученика художника — Джорджоне, а может, наоборот, неповторимый стиль ученика сложился под влиянием учителя, но непреложный факт: волшебный колорит поздних работ Джованни Беллини стал достоянием его гениальных учеников — Джорджоне и Тициана. Достаточно увидеть алтарь церкви Сан-Заккарио или портрет дожа Лоредано, чтобы убедиться в том, что живопись Венеции поднялась до недосягаемых высот. Недаром гостивший в семье Беллини в 1506 году немецкий юный гений Альбрехт Дюрер написал в своих заметках, что мессир Джованни очень стар, но все еще лучший художник Венеции, а после его смерти Тициан долго не решался стать первым художником республики.
Впрочем, последнее произошло и потому, что Тициан долго не мог отойти от шока, вызванного ранней смертью Джорджоне (1477–1510), лидера и закадычного друга. Встретившись в доме Беллини, они были неразлучны на протяжении всей недолгой жизни Джорджоне, да и после, до конца своей почти столетней жизни Тициан продолжал вести бесконечный диалог с другом. А были они абсолютно разными по характеру, хотя их объединяла молодость, одаренность и искусство.
Мечтательный, не от мира сего Джорджоне и жизнелюбивый, всегда нарядный красавчик Тициан — всегда вместе — такими они изображены на ранних картинах Джорджоне. С особой психологической глубиной характеры всех трех великих художников раскрыты в картине «Три философа» Джорджоне, маленьком шедевре из венского Музея изящных искусств. Такие разные, они поглощены своими мыслями о сути жизни и искусства — юные думают о будущем, а образ старца Беллини воплощает накопленную прожитыми годами мудрость.
Творчество Джорджоне (Джорджо да Кастельфранко) уникально в своей поэтической неповторимости. Хотя он прожил совсем короткую жизнь и после него осталось очень мало достоверных работ, он был лидером в тандеме с Тицианом, и его влияние было велико. Собственно, Тициан заканчивал оставшиеся после смерти друга картины, да и начал самостоятельный путь в искусстве только после 1510 года, когда в эпидемии погиб Джорджоне. Да и найти этот путь после него было нелегко: уж очень глубок и велик в живописи был рано ушедший друг!
В немногочисленных шедеврах, таких как «Мадонна да Кастельфранко», «Спящая Венера», «Гроза», луврский «Концерт» и эрмитажная «Юдифь», в полной мере проявились мягкая цветовая манера живописи, тончайшая световоздушная атмосфера и вневременная лирическая глубина, чистота и обаяние образов Джорджоне. Невозможно рассказать сюжет «Грозы», но, глядя на эту маленькую картину, невольно ощущаешь щемящее чувство беззащитности обнаженной матери с младенцем на фоне изменчивой осенней природы и буквально слышишь шелест желтеющей листвы, ощущаешь ее запах.
Мучительно переживал смерть друга Тициан, весь его ранний период творчества в 1510-х годах отмечен влиянием стиля Джорджоне, но собственный путь к славе «короля живописцев» он нашел только в противопоставлении своего жизнелюбия мечтательности ушедшего друга и соратника. В образах пышных рыжеволосых венецианских красавиц, в пирах и вакханалиях, в сверкающих цветом алтарях, в жизненно схваченных портретах современников он всю оставшуюся жизнь посвятил радости сиюминутного торжества жизни во всех ее проявлениях, раз за разом, однако, возвращаясь к незаконченному спору с другом. И как результат этого спора появились такие шедевры, как «Любовь земная и любовь небесная», «Венера Урбинская» в противоположность «Спящей Венере» Джорджоне и другие наполненные жизнью картины. Недаром прославленный алтарный образ «Вознесение Марии» («Ассунта») в церкви Санта-Мария деи Фрари в Венеции вызвал недовольство заказчиков, разглядевших слишком земной взгляд Богоматери. Слава «короля живописцев» шагнула далеко за пределы Венеции. Он писал картины и портреты по заказам королей и пап. И когда при исполнении портрета властелина половины Европы, Карла V, он уронил кисть, император, тоже пожилой человек, стал на колени и подал ее художнику со словами: «Не смущайтесь. Я — император среди людей, вы — король в искусстве». Доживший до 99 лет и умерший, как и его друг, в эпидемии чумы, Тициан заслужил такую великую славу, что не был сожжен с другими погибшими, а похоронен с почестями в той самой церкви Санта-Мария деи Фрари, где в полдень в восходящих потоках воздуха возносится к небу его «Ассунта».
Вернувшись к началу нашего повествования, стоит вспомнить о других гостях в доме Беллини и прежде всего — о великом художнике старшего поколения Андреа Мантенье. В отличие от своих венецианских кузенов, он тяготел к монументальной чеканности в рисунке и живописи и был буквально одержим изучением античного наследия. Увлечение Мантеньи образами Древнего Рима было так велико, что небольшая часть алтаря (предела) «Распятие» кажется, как описанная Михаилом Булгаковым сцена казни Христа, буквально подсмотренной в реальной римской жизни. Впрочем, все алтарные образы полны величия, подлинно ренессансным утверждением могущества человеческого духа. Думается, что его работы, особенно росписи «Камеры Спози» с изображением семейства Гонзага и поздние аллегорические картины «Парнас» и «Триумф Минервы», находящиеся сейчас в парижском Лувре, могли оказать влияние на молодых художников, бывавших в доме Беллини, особенно на молодого Дюрера, если учесть, что Мантенья был великим мастером рисунка и прекрасно работал в технике офорта, прославившей впоследствии Дюрера. Несомненно, пребывание в гостеприимном доме Беллини оставило глубокий след в душе великого немца и отразилось на его живописных работах и графике.
Конечно, возможная встреча под одним кровом всех названных великих художников — не более чем фантазия автора. Но без ее реальности кажется невозможным весь последующий взлет венецианской школы искусства, начатый братьями Беллини, продолженный Джорджоне, Тицианом, Веронезе и Тинторетто и завершенный уже в XVIII веке Пьетро Лонги, Каналетто, Франческо Гварди и последним виртуозом в искусстве Италии — Тьеполо.