Университетский кампус

Share this post

Университетский кампус

Ариэльский университет – самый юный в Израиле. Нам от роду четверть века. Но у нас элегантный, ухоженный кампус. Генеральный директор, выказывая отменный вкус и знание дела, органично вписал в желтые самарийские скалы цветы и зелень. На входе в кампус вас многозначительно встречает сад камней. Уютно, чисто, сытно. Трудно себе представить, что заветное желание соседей из соседней арабской деревни – всю эту красоту взорвать, да вперемешку с ее обитателями.

Share This Article

… будут великие войны и революции, и будет затем во всем мире многомиллионное стадо овец, и будет его стричь какой-нибудь единый пастырь, а овцы будут все блеять одинаково, и будет свобода в общей глупости, и равенство в общем невежестве – кончится искусство, кончится литература, и никому не будет дозволяться писать хорошо, но каждому будет разрешено писать еще глупее, чем другие, – называться же все это  будет каким-нибудь ученым словом вроде коммунизма.

       М. Алданов «Повесть о смерти»

Я много езжу и пришел к выводу, что университетские кампусы – может быть, лучшее из созданий западной культуры. Отнюдь не перворазрядные университеты гордятся своими городками. Уж вовсе провинциальный университет в штате Maine расположился вокруг очаровательной речушки Stillwater, при желании из одного корпуса в другой можно перебраться на лодке. Из близлежащего леса в кампус захаживают мишки. В Квебекском университете сделаны запруды для бобров и можно полюбоваться трудолюбием академических грызунов. Я подолгу и с наслаждением созерцал их небритые озабоченные мордочки.

По чисто выметенным дорожкам шествуют любезные, одухотворенные и утонченные профессора и доценты, на лужайках кучкуется бунтарская оголенная (все в рамках дозволенного) молодежь. Все, включая обслугу, приветливы, доброжелательны и милы. Профессора часто и живут неподалеку от кампуса, и бодренько едут на работу на велосипедах. А я вот и пешочком хаживаю. Рай земной, да и только.

***

Из райских кущей университетских кампусов вываливается в мир почти все хорошее и дурное, и уж во всяком случае все новое, восхитительное и проклинаемое, чем живет человечество, включая компьютер, на котором я набираю этот текст. Пища, одежда, лекарства – все приходит оттуда. Университеты взяли на себя роль средневековых монастырей, задававших тон и градус духовной жизни. С монастырских времен изменилось многое, неизменным осталось одно: бесконечная пропасть, разделяющая насельников кампусов и остальной мир. В последние годы, благодаря смартфонам, пропасть, очевидно, углубляется: простой человек определенно разучился писать и говорить. Его речь все более сводится к базисному комплекту людоедских слов-паразитов. Я недавно попросил студентку-первокурсницу выразить незатейливую мыслишку одним предложением, не содержащим «как бы». Бедняга набычилась, побагровела, разрыдалась и выбежала из аудитории. Не смогла.

А за этой пропастью – миллиарды злобных, колючих глаз, ненавидящих и презирающих книгочеев. Кампус и монастырь не только впитывают ученых, но и прикрывают от злобы мира. И стены кампусов куда как ненадежны. За этими стенами прячется не только знание мира, но и власть над миром. Как и всякая власть, профессора убеждены в том, что простой народ их обожает. Ведь они, профессора, дали людям хлеб, зрелища и лекарства. Как и всякая власть, профессора не подозревают о том, что народ их основательно и цельно ненавидит.

Ариэльский университет
Photo: מיכאלי at Hebrew Wikipedia
Creative Commons Attribution-Share Alike 2.5 Generic license

Эта слепота умных людей перед тем, что есть, заслуживает подробного исследования. Казалось бы, ученый должен уважать реальность, а на самом деле он болен особой, просвещенной и просветительской слепотой. Летом я гостил у приятеля-математика в Техасе. Вечером по телевизору мы смотрели под виски поджог избирательного штаба Трампа интеллигентными, поджарыми, учеными поклонниками Хиллари Клинтон. Покрышки горели и воняли, штаб, вяло отстаиваемый полицией, пылал. Мой приятель, прекрасный тополог, всесторонне и глубоко образованный человек, хлюпнув губами виски, заметил: «Какой все-таки Трамп фашист».

От этой слепоты не излечивают победы на выборах Трампа, Нетаниягу, Эрдогана и Путина, олицетворяющие то, что ненавидят уже в кампусах, а именно крестьянский здравый смысл, нашептывающий, что однополая семья не есть семья нормальная, что негра не следует именовать афроамериканцем и что он всегда прав только оттого, что он негр, что исламисты – не инакомыслящие, а враги, каннибалы, грезящие мировым господством.

Крестьянский здравый смысл основан на различении «свой – чужой», имеющем, по-видимому, биологическую подкладку. Умение выделять своих и опасаться чужих спасает жизнь в бессчетной выборке случаев. Обитатели кампусов претендуют на то, что они это умение потеряли и мужчину от женщины и негра от белого не отличают. Здесь мы имеем случай «так называемого вранья», ибо чужих интеллигенция мордует со вполне оголтелой, кондовой первобытностью.

Газетно-интернетная травля Биби и Дональда Дака ничем не отличается от знакомого «мы, как один, доярки и кочегарки, Пастернака не читали, но знаем, что он мерзавец и очернитель». Хотя слово «очернитель» следовало бы искоренить: черный – это что же, непременно дурной?

Не приведи Б-г в преподавательской усомниться в том, что все расы равно способны к теоретической физике, среди негров как-то не оказалось приличных теоретиков. В мешок тебя, чужого, и в воду за такие речи. А вот герой «Скучной истории», олицетворявший во многих поколениях интеллигентность, был очень недоволен предложением подсадить к нему за стол зулуса. А Антон Павлович вроде бы в интеллигентности разбирался; был вполне квалифицированным по этой части экспертом. Туго бы пришлось сегодня Антону Павловичу с его реакционными воззрениями держиморды.

***

Слепота интеллигенции перед тем, что есть, – явление не новое. Совсем недавно профессора обожали товарища Сталина. По сей день носятся с Фиделем и Че Геварой. И горе было тем, кто, подобно Оруэллу, Кестлеру и Теллеру, пытался рассказать правду о том, что творится в СССР и на Кубе. Но, помимо упорного нежелания видеть действительность, во взаимодействии интеллектуалов с массой появилось и нечто новое. Раньше хорошим тоном было «страдать за несчастный народ» (В. Соловьев умилялся народнической жертвенности: «…человек произошел от обезьяны, поэтому отдадим жизнь за народ»). Ни мужика, ни рабочего, правда, страдальцы не знали, но лишь самые честные, вроде Абрама Гоца, признавались в том, что народа вовсе и не нюхали и в присутствии пролетариев и землепашцев чувствовали себя неловко. Но за этот самый неведомый народ шли и на каторгу, и на виселицу.

Сегодня – не то. Интеллектуалы открыто презирают и ненавидят реднекеров, упорно не верующих в либеральную религию. Классовые битвы сегодня идут не между богатыми и бедными, не между аристократами и плебсом, но между интеллигенцией и народом. В этом удивительный конфликт нашего времени. Князь Андрей говорит Пьеру, проповедующему стандартный кампусный набор (просвещение, больницы, свобода), следующее: «Ты говоришь школы, … поучения и так далее, то есть ты хочешь вывести его, – сказал, он, указывая на мужика, снявшего шапку и проходившего мимо них, – из его животного состояния и дать ему нравственные потребности. А мне кажется, что единственное возможное счастье есть счастье животное, а ты его-то хочешь лишить его. Я завидую ему, а ты хочешь его сделать мною, но не дав ему ни моего ума, ни моих чувств, ни моих средств. А по-моему, труд физический для него есть такая же необходимость, такое же условие его существования, как для тебя и для меня труд умственный. Я ложусь спать в третьем часу, мне приходят мысли, и я не могу заснуть, ворочаюсь, не сплю до утра, оттого что я думаю и не могу не думать, как он не может не пахать, не косить, иначе он пойдет в кабак или сделается болен».

Далеко же видел Лев Николаевич, но забыл прибавить, что вместе с косой, плугом, счастливой усталостью и следующим из нее покойным сном (сегодня полмира безнадежно глотает снотворное) Пьеры Безуховы отняли у простого человека две безделицы: чувство собственного достоинства и смысл жизни. У меня на глазах вымерли профессии: исчезли токари, фрезеровщики, шлифовщики. Всех их прикончили станки с ЧПУ. Но чем будут заняты бывшие токари? Об этом в кампусах забыли подумать. В одном весьма среднем американском романе мне попалась фраза: «Он был наделен спокойным достоинством американского мастерового». Заменить его оказалось нечем. Чем же заменишь человеческое достоинство?

***

На фронтоне кампуса по-прежнему сияют «Свобода, равенство, братство». Но братство из прекрасного нового мира выметено до соринки (в кампусах, кстати, клубится такое махровое интриганство, что куда там двору Ричарда III), а неравенство в мире, вопреки усилиям профессоров-экономистов и премьер-министров-социалистов, непрерывно углубляется. В недавнем номере Nature появилась любопытнейшая статья, анализирующая проблему экономического неравенства (его вообще непросто оценить, измерить – неравенство). Так вот, оказывается, что экономическое неравенство меняется циклически с периодом примерно в полвека, совершенно игнорируя старания Пьеров Безуховых. Очень способствуют сглаживанию неравенства войны и эпидемии. Причина проста: они резко понижают ресурс рабочей силы, наемным работникам приходится платить больше. Так что если равенство – высшая цивилизационная цель, то следует выбирать не социалистов в парламент, а ястребов; они устроят войну и рабочим придется повысить жалованье. Рецепт, впрочем, сомнительный: войны более вероятны, когда у власти голуби, соседи в этот период полагают, что самое время перераспределить неправедно нажитое кампусниками богатство.

Так что с равенством и братством дело обстоит худо. Что касается свободы, то темный еврейский народ, например, упорно предпочитает свободу зажигать субботние свечи свободе осеменять все, что движется и теплое. И никак не склоняет жесткую выю перед тупостью ортодоксальной политкорректности, свободно выбирая комментарии раввинов к недельной главе Торы.

***

Обитатели кампуса народной жизни не понимают совершенно. Главное, чего они себе и представить не могут, – глубины неинтересности, скуки современной жизни. Жизнь ученого увлекательна и захватывающа. Счастливец, открывший эффект, поставивший задачу, обобщивший теорию, знает, что по остроте ощущений, по выбросу адреналина научное творчество мало с чем сопоставимо.

Жизнь тюкающего до одури по клавишам тестера программ и продавца магазина готовой одежды необоримо тосклива и рутинна. С пошлостью повседневности и рутины справляется только вера. Верующий легко смиряется с заурядностью собственной и жизни вообще. Но вера – главный враг левых профессоров. Она ведь устроена не по их, профессорскому, разуму.

Б-г наделил интеллигенцию многими добродетелями, напрочь лишив одной – смирения. Мысль о том, что мир устроен не по доцентскому разумению, оказывается нестерпимой.

Но мир ведь можно и должно подправить, не так ли? Левизна интеллектуалов органична, ибо революции интересны. Бунюэль говорил, что революция для него – цепь интересных событий. То, что эта цепь интересных событий разрешается зазубринской «Щепкой» и антропофагией, – вторично. Главное – чтоб дух захватывало.

Союз левой интеллигенции с люмпенами и бандитами, охлосом удивителен лишь на первый, весьма поверхностный взгляд. Уже Маркузе сообразил, что по мере вымирания квалифицированного мастерового единственным союзником левых в деле обустройства интересной жизни остаются деклассированные нахлебники, паразиты, чернь.

***

Доценты и профессора ненавидят рынок и рыночную экономику в точности оттого, отчего ненавидят и верующих. Рынок великолепно случаен, неразумен, иррационален. Его герои – божьи избранники, удачники, счастливцы. Его не упорядочить, а этого кампусный разум перенести не может.

***

Марк Алданов писал, что никакой диктатор не может длительное время править против воли народа. Опытный и талантливый людоед вроде Наполеона решает задачу «Чего они хотят», имея в виду народ. А вот не считаться с желаниями интеллигенции диктатору легко и просто. Но так было во времена Наполеона и Алданова. Наука, проникнув во все щели современного общества, из аристократического хобби превратилась в массовую профессию. А ученые из кучки талантливых одиночек-чудаков, забывающих в самых неподходящих местах зонтики и рассеянных, вплоть до вечно расстегнутой ширинки, – в толпу научных сотрудников; пошел процесс, столь беспощадно и точно описанный и осмеянный Абрамом Фетом в «Пифагоре и Обезьяне». И блеют овцы в этом ученом стаде добровольно, дружно, слепо, политкорректно и единообразно, на зависть армейским фельдфебелям, не без крови и пота выбивающим подобные результаты из рядовых.

Университет по самому своему имени должен заниматься универсальным знанием. Но универсального знания вы не найдете в кампусе со свечами. Специализация науки такова, что если и заговоришь в преподавательской о мировоззренческом, философском, на тебя глядят как на полоумного. А на месте религии, философии выросла одна политкорректность.

Университет вроде бы обязан пестовать и нестандартное мышление, косой взгляд на мир. На самом деле этого нет и в помине. Мы выпускаем в мир миллионы штампованных полуобразованцев, совершенно беспомощных за пределами своей профессии и вполне доверяющих воркованию теле- и газетных гуру. Профессоров и студентов – миллионы, они – сила, за свободу интересной жизни стоять будут насмерть. Народ против них. Раньше простой человек ненавидел умников за то, что те прочитали много книг, а теперь еще и за то, что они – власть.

Эдуард БОРМАШЕНКО

Share This Article

Независимая журналистика – один из гарантов вашей свободы.
Поддержите независимое издание - газету «Кстати».
Чек можно прислать на Kstati по адресу 851 35th Ave., San Francisco, CA 94121 или оплатить через PayPal.
Благодарим вас.

Independent journalism protects your freedom. Support independent journalism by supporting Kstati. Checks can be sent to: 851 35th Ave., San Francisco, CA 94121.
Or, you can donate via Paypal.
Please consider clicking the button below and making a recurring donation.
Thank you.

Translate »