Курорт Боровое

Первая массированная бомбежка Одессы пришлась на 22 июля 1941 года. А 24 июля мой дед по отцовской линии пришел домой и сказал бабушке, что добровольцем уходит в армию, а ей с их девятилетним сыном предлагает срочно эвакуироваться. Он дал бабушке документ от Одесского обкома партии, по которому ей с ребенком разрешалось в порту сесть на грузовое судно «Ворошилов». Дед сказал, что они уезжают на два-три месяца, потом вернутся, поэтому много вещей брать не нужно. И бабушка взяла только немного белья, одежды, документы и какую-то сухую еду. И еще сто рублей – это было все, чем она с мужем тогда располагала. Зимние вещи она оставила дома, ведь думала, что осенью они вернутся.

Когда они были уже на судне, в парке на холме выше порта стали заметны яркие вспышки солнечного зайчика. Вспышки следовали с такой закономерностью, что моряки тут же стали читать передачу азбукой Морзе. Кому-то давались указания, зашифрованные цифровым кодом. Моряки побежали к месту, где видели вспышки, но пока поднялись из порта в парк, там уже никого не было. В то время в Одессе было много диверсантов, и их ловили постоянно.

«Ворошилов» был грузовым теплоходом, в мирное время перевозившем в своих трюмах донецкий антрацит, чиатурскую марганцевую руду и промышленное оборудование. Вся команда – 54 человека, а погрузили на него свыше восьмисот эвакуированных. Везде, где только можно было, сидели и лежали люди.

Кроме «Ворошилова» в порту стояли еще два корабля, тоже принимавших на борт людей, в том числе огромный пассажирский красавец «Ленин». Повышенной комфортабельности. Сейчас мы такие корабли называем круизными. На «Ленин» погрузили две с половиной тысячи человек, в том числе семьи руководства города. Про третий корабль бабушка ничего особенного мне не рассказывала.

Когда все три корабля были перегружены до отказа, караван вышел в море и взял курс на Ялту. «Ворошилов» шел непосредственно за «Ленин».

На второй день пути началась катастрофа с питьевой водой. Той воды в баках, что хватало команде на длительное плавание, не хватило на три дня на восемьсот человек. Ввели нормированные порции на детей, а взрослым предложили подождать еще больше полутора суток до Ялты.

Ночью из трубы «Ворошилова» повалил черный дым и начали вылетать крупные искры, догоравшие в воздухе яркими вспышками. Видимо, была проблема со сжиганием топлива. Говорили, что испортилась судовая машина. В результате произошла демаскировка всего каравана, который в темноте соблюдал светомаскировку, прячась от немецкой авиации. Вскоре начался авианалет.

«Ленин» взорвался и очень быстро затонул. Бабушка рассказывала, что из двух с половиной тысяч его пассажиров спаслись всего около сотни. Их выловили из воды и подняли на палубу «Ворошилова». Среди пассажиров ходили слухи, что «Ленин» был торпедирован немецкой подводной лодкой. Бабушка считала, что гибель именно «Ленина» связана с тем, что на его борту находились семьи городских руководителей, и эту информацию передал тот сигнальщик Морзе в парке перед отплытием каравана.

Папа рассказывал, что на всю жизнь запомнил одного из спасенных с «Ленина». Тот, дрожащий всем телом, с трясущимися руками и сам насквозь промокший, лихорадочно сушил на ветру огромное количество мокрых денежных купюр. Он то раскладывал их ковром на палубе и многократно переворачивал с одной стороны на другую, то собирал несколько купюр веером и начинал им помахивать, то собирал купюры в мешок и тряс им, проветривая содержимое. Вокруг несчастного плотным кольцом столпились изумленные пассажиры «Ворошилова». Никто из них никогда в жизни не видел столько денег.

Санитарное состояние на корабле было ужасающим. Туалеты не были рассчитаны на такую нагрузку и, естественно, моментально вышли из строя. Поэтому матросы периодически просто смывали палубу забортной водой. Сточные воды частично подсыхали на надводной части обшивки судна. В таком виде «Ворошилов» пришел в Ялту.

Люди на ялтинском пирсе были потрясены видом корабля и его изможденных напуганных пассажиров. Ялтинцы знали о войне пока только по газетам и сообщениям радио. Они плохо представляли себе, что пережили эвакуированные. На пристани продавались продукты. Голодная почти тысячная толпа с корабля бросилась к прилавкам, сметая все. Бабушка смогла купить только один стакан семечек. Это было все, что она с сыном съела в последующие сутки.

Из Ялты бабушка с ребенком много дней самостоятельно добиралась до города Сызрань Куйбышевской области, где был Центральный эвакопункт. Там она получила направление в село Шигоны в тридцати километрах от Сызрани.

В Шигонах было очень тяжело и голодно, хотя военкомат помогал семьям военнослужащих, чем мог. По направлению военкомата бабушку приняли на работу бухгалтером в местную контору.

Это дало зарплату, но купить продукты в Шигонах было невозможно. Местные ничего не продавали эвакуированным. Не стесняясь, заявляли: «Ну что мы будем вам продукты продавать, вот придут немцы, а их нечем будет кормить…» Между эвакуированными и местными начались серьезные конфликты. Стало небезопасно.

Бабушка пошла на прием к райвоенкому. Он посоветовал ей эвакуироваться дальше на восток. По воспоминаниям моей бабушки, это был приличный человек и в той тяжелейшей обстановке старался помогать семьям военнослужащих. Он дал бабушке направление в сызраньский эвакопункт, сам нашел лошадь с телегой и доброго возницу, который согласился отвезти ее с ребенком в Сызрань. Там бабушка получила направление в Северный Казахстан.

Поездка в Казахстан заняла больше двух недель. Ехали в теплушках, в которых раньше возили скот, а теперь оборудовали двухъярусные нары, застелили их соломой и поставили железную печурку. Топили ее всем, что удавалось раздобыть по ходу следования состава. Состав шел вне расписания, «по остаточному принципу». Первоочередными пропускали составы с военными грузами и солдатами на запад, а на восток – составы с оборудованием и персоналом эвакуированных предприятий. Бабушка рассказывала, что больше всего она боялась отстать от поезда. Его загоняли в тупик, и никогда не было известно на сколько времени. Трогался дальше он вдруг, без предупреждения, просто, когда появлялась такая возможность. А выходить из поезда на стоянках приходилось для того, чтобы раздобыть какую-нибудь еду и топливо. На эти охотничьи вылазки бабушка всегда брала ребенка с собой – боялась его оставить.

Выгрузили бабушку на станции Бурабай, которая по-русски называлась «Курорт Боровое» – в Акмолинской области в пяти километрах от маленького городка Щучинска. Щучинск стал городом только в 1939 году и насчитывал всего 23 тысячи жителей.

Станционный поселок «Курорт Боровое», по воспоминаниям бабушки, был глухим малолюдным местом. Курортом он назывался потому, что это был оазис в казахской степи – озера и лесистые скалы. Еще «при царе» здесь начали развивать кумысолечение и грязетерапию. Считалось также, что чистый воздух местного соснового бора может помочь при туберкулезе.

Атмосфера в поселке была тяжелая. Местные жители ненавидели советскую власть и эвакуированных из европейской части страны. Это были бывшие «кулаки» (зажиточные крестьяне), которых в годы раскулачивания власть лишила их имущества, изгнала из родных мест и выслала сюда без средств к существованию – вымирать в чужом краю. Но благодаря своей смекалке, трудолюбию и выносливости они сумели выжить – вырыли землянки, создали продуктивное сельское хозяйство, постепенно построили хорошие дома. К моменту приезда эвакуированных, это были уже крепкие богатые хозяйства. Бабушка сняла комнату в одном из домов. Как потом выяснилось, муж хозяйки был расстрелян советской властью.

Райвоенкомат помогал эвакуированным семьям военнослужащих. Каждая семья, если она того хотела, могла получить в обработку десять соток целинной земли и посадочный материал: морковка и картошка. Проблема была в том, что городские жители не имели на это ни сил, ни навыков, ни техники.

Хозяйка дала бабушке двух быков. Объяснила, как ими управлять: «цоб» – вперед, «цобэ» – назад. Но быки мою бабушку не слушались. Они просто стояли и не двигались никуда. То ли им не нравился ее голос, то ли чувствовали, что могут позволить себе забастовку. Тогда хозяйка прислала своего сына с условием, что тот вспашет, а бабушка за это отдаст хозяйке половину урожая. Так и сделали.

С топливом на зиму тоже помог военкомат – военком разрешил напилить в лесу десять кубометров дров. И моя бабушка с девятилетним ребенком поехала на лесозаготовки.

В поселок прибывали новые эвакуированные, и постепенно собралась община профессионально образованных людей: учителя, инженеры, врач, ученый-химик, бухгалтер, портные, скорняк. Среди прибывших нашелся деловой человек, который организовал артель – из местного сырья производить продукцию для фронта. Разместили в Щучинске – все-таки это город, хоть и малюсенький, но там больше возможностей развернуть производство. Мою бабушку взяли бухгалтером. И она ежедневно пешком в любую погоду, зимой и летом, почти три года – с января 1942 до августа 1944 – преодолевала эти пять километров от дома до работы и еще пять обратно.

Начали с валяния валенок и изготовления войлочных одеял, а потом быстро расширили ассортимент: шинели и другое солдатское обмундирование, прокладки и фильтры для машин, утеплители для двигателей в холодное время года, защитные чехлы для военного оборудования, мыло, носки и варежки, теплые шапки, сушеные овощи, витаминные конфеты из желатина и хвойного экстракта местных сосен, спасавшие от цинги. Технологию производства твердого мыла из местного животного жира и минеральных добавок разработал эвакуированный химик-ленинградец. Он же научил, как делать хвойный экстракт и как соединять его с желатином в конфеты.

К середине 1942 года артель была уже довольно крупным, по местным меркам, производством. Набрали и обучили работников. Многие стали настоящими специалистами в абсолютно новом для себя деле.

Поскольку продукция шла на нужды фронта, артель считалась военным предприятием и находилась под постоянным надзором властей: был строгий порядок, жесткая дисциплина и регулярные проверки. Работали с утра до вечера, выходные были только в дни самых главных государственных праздников.

За образцовый порядок в бухгалтерии моя бабушка получила необычную премию – райвоенкомат разрешил сшить ей и ее ребенку теплую одежду из материала артели, что шел на изготовление обмундирования.

Эта одежда, дрова и оставшаяся бабушке половина урожая картошки-морковки, позволили ей с ребенком выжить. Другой еды у них почти не было. Голодными они были всегда. Отоварить хлебные карточки было совсем не просто. Бывало, что вообще не привозили ничего, а когда что-то все-таки давали, то в лучшем случае это был хлеб пополам со жмыхом, а нередко и просто прессованный жмых (то, что оставалось от семечек подсолнуха после отжима масла). Бабушка резала кусок жмыха на маленькие кубики, которые нужно было долго держать за щекой, чтобы кубик размок, и тогда его можно было жевать.

За этим «хлебом» приходилось идти ночью в Щучинск, чтобы занять очередь. Бабушка рассказывала мне, что дорога была очень страшная: ночь, лес, она одна, редкие фонари на столбах и волки. Да-да, голодные волки даже не прятались. Они подходили настолько близко, что бабушка их видела. Местные объяснили, что волки опасаются человека в полный рост и света фонарей. Поэтому нужно быстро перебегать от фонаря к фонарю и ни в коем случае не упасть. На лежачего волки набросятся.

Однажды папе сильно повезло. Как-то он проходил мимо пекарни. Возле нее стояла запряженная лошадь с холщовой торбой на голове. Из пекарни шел дурманящий запах свежеиспеченного хлеба. Лошадь ела из торбы хлебные корки. Папа стоял и, завидуя лошади, смотрел как она ест. Из пекарни вышел возница из местных, сжалился над голодным мальчишкой, запустил руку в торбу и дал папе несколько обломков корок. Потом снял с лошади торбу, повесил себе через плечо и уехал, а папа стоял и, закрыв глаза от удовольствия, ел эти корки настоящего хлеба из лошадиной торбы.

В Боровом они прожили почти три года. Папа закончил третий, четвертый и пятый классы школы, которую создали приехавшие учителя. Ученики тоже были в основном из эвакуированных. Свою учительницу Марию Евстафьевну из Минска папа благодарно помнил всю жизнь и рассказывал мне о ней. Она не только учила детей школьным предметам, но и серьезно разговаривала с ними о жизни, о войне и старалась добавить родительского тепла и участия, на которое подчас не хватало сил у вечно работающих, усталых и озабоченных взрослых. Я специально привожу здесь ее имя-отчество и город «исхода» – может быть, кто-то из ее потомков прочтет эти строки и порадуется, что дети помнили ее еще десятки лет после войны и рассказывали о ней своим детям.

Учебников и карандашей было очень мало, писчей бумаги, чернил и ручек почти не было. Взяли из артели несколько металлических перьев. Прикрутили их к обструганным палочкам – вот и ручки. Попробовали писать соком свеклы – получалось плохо. В отличие от настоящих чернил, сок почти не задерживался на пере и быстро стекал на бумагу, оставляя кляксы. Если обмакнуть перо чуть-чуть, то тогда хватало всего на одну-две буквы. Значит опять нужно макать, отчаянно стараясь угадать с количеством. И тогда мой папа, девятилетний ребенок, будущий доктор технических наук и автор сотен изобретений, предложил обществу свое первое техническое решение. Он намотал вокруг иголки спираль из тонкой медной проволочки и прикрепил ее на вогнутой стороне пера. Получился резервуар, в котором застревала капелька сока. Теперь одного макания хватало на целую строчку, а то и на больше.

Писали на чем придется, кто что раздобыл. Удачей считалось, когда перепадало содержимое канцелярской мусорной корзины из артели, щучинских контор и городского архива, который периодически чистили. На полях, обратной стороне и некоторых участках лицевой стороны таких документов оставалось чистое место, где можно было писать. Бабушка суровыми нитками сшивала эти листки в школьные тетради.

Впоследствии оказалось, что школа, которую приехавшие учителя создали, как сумели, в военное время в далеком казахском поселке, дала детям нормальное образование, предусмотренное школьной программой для соответствующих классов. Когда после войны мой папа должен был продолжить свое школьное образование, его проэкзаменовали по всем предметам и без потери лет приняли в очередной класс.

О своем муже и отце мои бабушка и папа ничего не знали до 1943 года, когда от него пришел складной треугольник с сообщением, что он жив и получил их адрес через Центральный эвакопункт.

В июле 1944 года от него пришел пакет с документами, который назывался «Вызов на возвращение из эвакуации». На основании этого вызова бабушка получила «Разрешение на реэвакуацию». Без такого разрешения нельзя было вернуться в родные места. В августе 1944 года они оставили этот «курорт» Боровое.

На фотографиях ниже показана страница из бабушкиной трудовой книжки с записями за период 1941-44 гг. и разрешение на въезд в город Одессу со станции Курорт Боровое Казахской ССР.

Ирина Лир-Лави