Как я отношусь к евреям?

Очень-очень долго у меня не было ответа на вопрос – как я отношусь к евреям?

В школе не было. И в универе. Тогда мне казалось, что сама постановка вопроса абсурдна. Ну как можно относиться к евреям? К казахам? К шведам?

К малайцам? Никак.

Ясно, что любая нация представлена людьми разными, юными и старыми, талантливыми и занудами, профессорами и бомжами.

И мудаков в среднем по популяции всегда больше, но тут уж ничего не поделаешь.

(вот к чернокожим я, кстати, с детства относилась. Потому что у них – кожа! Черная!)

А потом оказалось, что я все-таки отношусь и к евреям. Это было как постепенно проявляющаяся картинка.

Лучший друг моих родителей был евреем.

Между делом, сам над собой посмеиваясь, он учил меня – никогда не хвастайся.

Никогда, ничем.

Ни талантами, ни успехами, ни бриллиантами.

Чтобы не уязвить. Чтобы не вызвать зависть.

Он научил меня всегда занимать позицию на равных с собеседником или чуточку снизу, начинать спор со слов “Возможно, я ошибаюсь” и “Допускаю, что ты знаешь лучше”.

(Золотые формулы, облегчающие не только переговоры с идиотами, но и семейную жизнь).

 

Мои учительницы в музыкальной школе были еврейками.

Дивная кудрявая Элла Григорьевна пыталась научить меня сольфеджио – безуспешно,  но зато научила слышать музыку во всем. В скрипе дверей, в шуме машин, в бурчании холодильника, даже в писке комара.

Смешно, но вот это ощущение, что музыка пронизывает мир, сшивает его воедино, поддерживало меня тогда, когда отказывало все остальное.

И наверняка ещё спасет не раз. Мой учитель рисования был евреем.

Он учил меня штриховать квадрат твердой рукой – тоже безуспешно, надо сказать.

Но между делом он научил меня закону связности.

Ни одна вещь, говорил он, не существует сама по себе, а только связанная – линиями, оттенками, тенями – с другими вещами.

(Это же относится и к людям).

Мы живем, говорил он, в мире бесконечных искажений – глаз нам врет, дорисовывая, подсовывая дорисованное вместо реальности. Врет от лени, не желая концентрироваться на деталях.

Нам врут наши руки, потому что краски всегда ложатся на бумагу немножечко не так, как мы хотели, или сильно не так, и многое зависит от удачи и неудачи.

Нам врет фотокамера, искажая цвета и уплощая пространство, врут картины, все врут, и самое глупое, что может быть – это попытки искать некую “правду” и выяснять, как все было “на самом деле”.

Никакого “самого дела” нет.

 

Есть только бесконечные отношения всех со всеми.

Евреями были мои профессора в университете и те, кто учил меня психоанализу.

Евреями были те, на чьих книгах и статьях я выросла.

Мои прекрасные подруги, яркие, черноглазые, талантливые – еврейки.

Лучший друг моего мужа – еврей.

Лучшая подруга моей дочери – еврейка.

И даже тут в фейсбуке как-то так получается, что многие из тех, кто меня восхищает, на кого мне хочется быть похожей, когда я наконец вырасту, – евреи.

И да, да, да, это искажение моего информационного пузыря, но мне дорог этот пузырь.

Он, я вас уверяю, сделал меня человеком гораздо лучшим, чем я была бы без него.

Вот так постепенно выяснилось, что я как-то отношусь к евреям.

 

И когда произошло 7 октября, оно внезапно оголило зону моей совершенно детской, совершенно слепой любви – к дяде Игорю и к Буевичам, к Элле Григорьевне и Ларисе Соломоновне, к Марине Юрьевне и профессору Кагановичу, к моим клиентам и супервизорам.

Тут, скажем так, моя зона иррациональности.

Если в каких-то других вещах я готова рассуждать про “неоднозначно” и даже слышать доводы, и говорить о геополитике и исторических закономерностях, то на этом участке моя префронтальная кора полностью отказывает.

Она уходит погулять.

Это избавляет меня от необходимости думать о том, кто прав, потому что в этой зоне мозга нет никакой “правды”, есть только “свои”.

И тут я сразу, однозначно, несомненно и в любых спорных ситуациях – за своих.

По нынешним временам это даже, пожалуй, роскошь.

А, ну и еще я люблю форшмак.

Анастасия Рубцова