«Пусть будет дух мой осенён доверием небес»

Особенно потряс нас детский мемориал, расположенный в большой круглой подземной пещере. Там было совершенно темно, горело лишь несколько свечей, а наверху парило и мерцало отражённое зеркалами бесконечное множество огоньков, символизировавших вознёсшиеся в небо души полутора миллионов еврейских детей, уничтоженных во время Катастрофы. В полной тишине лишённый эмоций голос зачитывал одно за другим имена невинных жертв, их возраст, место рождения.

Больше четверти века прошло с того дня, а у меня и сейчас стоит перед глазами это чёрное небо и звучит голос. Наверное, никакой душераздирающий плач не произвёл бы такого впечатления.

Когда мы вышли наружу (я со стиснутыми зубами, жена со слезами) и снова вернулись в солнечный день, она вдруг сказала: «Смотри!» В стене, облицованной светлым иерусалимским камнем, мы увидели в неглубокой нише чёрный барельеф.

Среди группы детских фигур – лицо взрослого человека с добрыми и мудрыми глазами, с небольшой бородкой. Оно в несколько раз больше, чем испуганные лица детей. Дети прижались друг к другу и к этому человеку, одна его рука заботливо их обнимает. Скупая выразительность барельефа поражала. Это был памятник Янушу Корчаку и воспитанникам руководимого им детского Дома сирот.

Имя этого замечательного человека я впервые узнал за двадцать лет до того, как увидел этот стилизованный барельеф, ещё в конце 70-х. Тогда я прочитал напечатанную бледным и трудно разбираемым машинописным текстом поэму Александра Галича «Кадиш»*. Это о таких листках на папиросной бумаге Галич пел:

 

«Эрика» берёт четыре копии.

Вот и всё, но этого достаточно…

 

Многие люди нашего поколения помнят, как с трудом получали возможность прочитать самиздатовские тексты, которые надо было обязательно вернуть на следующий день, поэтому знакомство с ними затягивалось на всю ночь. Гэдээровская пишущая машинка «Эрика» была лучшей из тех, на чём отважные люди печатали их с риском получить очень большие неприятности.

До сих пор помню некоторые строки той поэмы:

 

…Уходят из Варшавы поезда,

И всё пустее гетто, всё темней,

Глядит в окно чердачная звезда,

Гудят всю ночь, прощаясь, поезда,

И я прощаюсь с памятью своей…

 

Эшелон уходит ровно в полночь,

Эшелон уходит прямо в рай,

Как мечтает поскорее сволочь

Донести, что Польша – «юденфрай»**.

 

Может, в жизни было по-другому,

Только эта сказка вам не врёт –

К своему последнему вагону,

К своему чистилищу-вагону,

К пахнущему хлоркою вагону

С песнею подходит Дом сирот:

 

И бежит за мною переводчик,

Робко прикасается к плечу, –

«Вам разрешено остаться, Корчак».

Если верить сказке, я молчу.

 

Рваными ботинками бряцая,

Мы идем не вдоль, а поперек,

И берут, смешавшись, полицаи

Кожаной рукой под козырек.

 

А те немногие, кто ещё в далёком 1945 г. прочитал в выходящей в Свердловске комсомольской газете «На смену» отрывки из поэмы «Януш Корчак», смогли впервые узнать об этом человеке за тридцать лет до того, как о нём написал Галич.

Вот начало этой поэмы:

 

Я не росла в глухих кварталах гетто,

Мне дым его печальный незнаком,

И если честно говорить об этом,

Был не еврейским мой отцовский дом.

Но в дни, когда, как встарь,

на перепутье

Народ мой вновь поруганный стоит,

Я вновь еврейка всей своею сутью,

Всей силой незаслуженных обид.

 

Настоящий педагог и настоящий человек Януш Корчак мог остаться, скрыться, и детей увезли бы в концлагерь без него, но он не мог позволить себе этого. Он не мог спасти своих воспитанников; единственное, что мог, – быть с ними до последней минуты.

О безжалостной высылке Януша Корчака и двухсот детей из родной Варшавы были написаны волнующие строки:

 

… И, оттолкнув рукой часового,

Доктор легко поднялся в вагон.

И вот он в кругу ребятишек снова

Взволнованным шепотом окружён.

И сотни ручонок тонких, дрожащих

К нему потянулись, и он в кольце.

И старое сердце забилось чаще,

И свет заиграл на его лице.

И свет этот виден был так далёко,

Что даже фашистсткий солдат без слов

Минутой позднее железного срока

Бросил на двери гремящий засов.

 

Выдающийся еврейский педагог, писатель, врач и общественный деятель, майор медицинской службы Герш (Хенрик) Гольшмит в 1898 г. взял себе псевдоним Януш Корчак. В качестве военного врача Русской императорской армии принимал участие в Русско-японской войне.

Он написал более 20 книг о воспитании; главные из них – «Как любить ребёнка» (1914) и «Право ребёнка на уважение» (1929). Первую, наиболее известную, он писал в Киеве, где работал врачом в детских приютах. Позднее Януш Корчак создал в Варшаве Дом сирот.

В августе 1942 г. немецкое командование издало приказ о депортации всех 200 воспитанников Дома в концлагерь Треблинка. Строем, под охраной полицейских и немецких солдат, они были отправлены в вагоны для скота. Корчаку разрешили остаться, но он принял смерть с детьми в газовой камере. Ему было 64 года.

Автором этой поэмы была малоизвестная широкому читателю Белла Дижур. Именно благодаря ей тогда впервые в СССР прозвучало в печати имя Януша Корчака.

Этот очерк – о ней.

Если сын или дочь достигают больших успехов, тем более становятся знаменитыми, родители гордятся ими и с удовольствием слышат о себе: «Это мать (отец) такого-то». Зачастую они на всю жизнь остаются в тени своих прославленных детей и испытывают радость от их удачно сложившейся судьбы, не задумываясь о том, что они сами – тоже способные люди, личности, хоть и не стремятся к популярности.

Героиня этого очерка – именно такой человек: яркий, интересный, но скромный, хотя её собственное творчество и личная судьба достойны большого уважения. А её сын стал знаменитым скульптором Эрнстом Неизвестным.

Белла Дижур родилась в 1903 г. в городе Черкассы, тогда относившемся к Киевской губернии. Её отец Абрам Дижур работал на Урале на строительстве железных дорог, жил с семьёй только зимой, а весной возвращался на заработки. Когда началась Первая мировая война, он побоялся оставить семью в Черкассах и вывез её в Екатеринбург.

Окончив среднюю школу, Белла уехала учиться в Ленинград. Здесь прошли её студенческие годы. Она очень полюбила этот город.

 

…И уснувший северный город

Не в Голландии голубой,

А на диком невском просторе,

Стал отныне моей судьбой.

 

Вспоминая о жизни и учёбе в Ленинграде, Белла писала: «Я неизменно вижу рядом с собой розовощекого, светлоглазого мальчика из Уржума». Это был поэт и переводчик Николай Заболоцкий, чья трагическая судьба была судьбой целого поколения. В своих воспоминаниях «Мой друг – Коля Заболоцкий» она посвятила ему прекрасные строки: «Спасибо, спасибо тому дивному розовому петроградскому вечеру… Мы пили морковный чай и ели кашу из турнепса (один из видов кормовой репы. – М. Г.)… Такие чаепития и прогулки повторялись не однажды. Мы вместе ходили на симфонические концерты. Часами читали друг другу стихи свои и чужие; … он иной раз говорил стихами: «Душа обязана трудиться и день, и ночь!»

Много лет спустя я прочла эти строки в одном из сборников Заболоцкого. Господи! Оказывается, я была свидетельницей рождения этих прекрасных строк! Эта прекрасная юношеская дружба длилась несколько лет».

Некоторые авторы сообщают, что Белла даже обручилась с Николаем, который посвятил ей немало стихотворений.

Но судьба распорядилась иначе: Белла выбрала в мужья другого мужчину. Они встретились на железнодорожном полустанке. Поезд шел в Ленинград. Студент-медик Иосиф Неизвестный увидел у соседнего вагона коротко стриженную девочку. Дальше они ехали уже в одном вагоне и ели мамины дорожные сухари.

Потом была учеба в Ленинграде. Маленькая комната. Приходилось много заниматься, но они выкраивали время на то, чтобы сбегать на концерт, в театр. Иосиф Моисеевич великолепно танцевал, был мастер на выдумки. Бывало, под Новый год бросались к телефону, набирали первый попавшийся номер и спрашивали, есть ли в квартире студенты. Если были, их тут же приглашали к себе на встречу Нового года. Кто-то отказывался, а кто-то с удовольствием принимал приглашение. Так возникали новые знакомства, иногда переходившие в многолетнюю дружбу. Это было незабываемое студенческое время.

В 1925 г. родился сын, названный Эриком.

Через три года, получив диплом вуза, Белла с семьёй возвратилась в Свердловск (Екатеринбург), где стала работать химиком-экспертом областного управления милиции, начала активно заниматься научными изысканиями в области криминалистики. В 1934 г. родилась дочь Людмила.

В Свердловске Белла иногда получала коротенькие письма от Заболоцкого. А в 1938 г. поэта арестовали. В своих воспоминаниях она писала: «…каждый из оставшихся в живых не в состоянии забыть запах и вкус беды, когда, просыпаясь утром, узнаешь, что ещё одного твоего друга увезли ночью… а в газетной передовице разоблачена ещё одна «антинародная вражеская группа». Давно известно, что дурные вести прилетают со скоростью света. Так было с известием об аресте Николая Заболоцкого. Итак, друг моей юности Коля Заболоцкий оказался в числе тех, на встречу с которыми надежды уже не было».

Из ГУЛАГа поэт тайно переслал Белле свои стихи, которые она сохранила.

Первые её стихи были опубликованы в 1937 г. Я не нашёл, когда (возможно, намного раньше публикации) и о ком было написано приведенное ниже стихотворение, но в нём такая искренность, такая чистота чувств, такая молодость души:

 

Признание

 

Ты помнишь?.. Белые снега

Сугробами сутулятся,

А мы идём – к ноге нога

По незнакомой улице.

Нам семафоры вдалеке

Зажгли огни зелёные,

Ты тянешься к моей руке,

Как тянутся влюблённые.

 

Быть может, это только страх

Глухого одиночества,

Но я читать хочу в глазах

Нежданное пророчество

 

И обещание любви,

Такой, что не износится.

Признаюсь я – глаза твои

Мне прямо в сердце просятся.

 

В 1940 г. Беллу Абрамовну приняли в Союз писателей СССР, уральское отделение которого возглавлял знаменитый уральский писатель Павел Петрович Бажов; рекомендации дали Мариэтта Шагинян и Агния Барто. Белла писала очерки, рассказы, повести, стихи, стала автором множества добрых и умных книг.

Поскольку Дижур была по образованию учителем-химиком, один из редакторов предложил ей писать научно-художественную прозу для детей. Свои книги этого жанра она издавала и на Урале, и в столице.

В 1941 г. началась войнa. В августе 1942 г. Эрика призвали в армию. В Австрии, за две недели до конца войны, лейтенант Эрнст Неизвестный был тяжело ранен. Решили, что он убит, и родителям ушла похоронка. Это был самый чёрный день в её жизни.

Трудно представить, как она пережила то время. Спасала работа в газете. Однажды Белла Дижур получила задание написать о польском детском доме под Свердловском. Директор детдома, польский педагог Александр Левин, рассказал Белле то, о чем тогда молчали советские газеты: о Варшавском гетто, о Доме сирот, о Януше Корчаке – Левин когда-то работал у Корчака библиотекарем.

Так появилась поэма Дижур о Корчаке, с которой я познакомил вас в начале.

Александр Левин, будущий профессор Варшавского университета, тайно после войны вывез полный текст поэмы в Польшу. Там его перевели на польский, еврейский и несколько европейских языков.

В СССР поэма «Януш Корчак», изрядно «отредактированная» цензором, увидела свет только во время хрущёвской оттепели.

А сын Беллы Абрамовны выжил.

Она стояла на балконе, случайно посмотрела вниз и увидела, как во двор вошел солдат. С завистью подумала: «Счастливые люди, к ним вернулся сын». И вдруг снизу раздался крик: «Мама, мама!» Дальше она уже ничего не помнила – как бежала по лестнице, как бросилась к самому дорогому, самому любимому – своему Эрику.

В самом конце 40-х годов Белла Абрамовна едва не угодила в состав группы местных «безродных космополитов». Её должны были исключить из Союза писателей СССР, но не исключили. Возможно, снова посодействовал прекрасно к ней относившийся автор знаменитых уральских сказов Павел Бажов.

Когда началось «дело врачей», к опытному врачу-отоларингологу Иосифу Моисеевичу Неизвестному перестали ходить пациенты. А его жену практически перестали печатать.

В 1962 г. Эрнст Неизвестный участвовал в знаменитой выставке в Манеже, разгромленной Хрущёвым, который назвал там его скульптуры «дегенеративным искусством». Неизвестный завёл с ним спор, говорил смело, резко, с вызовом, чего не позволил себе никто из присутствовавших там художников: многие были перепуганы и бессвязно оправдывались.

После этого Эрнста исключили из Союза художников. Десять лет он был лишён мастерской, а значит не мог работать как скульптор, не имел заказов, материалов. Подрабатывал каменщиком, под чужим именем помогал другим скульпторам, подвергался всем формам травли. За ним велась открытая слежка с целью оказать психологическое давление, но он всё это выдержал. Власти предложили ему сделать бюст Брежнева, но он отказался.

А опальному Хрущёву после его смерти в 1971 г. Неизвестный по просьбе родственников согласился создать надгробный памятник при условии предоставления ему как автору полной свободы выбора. Он выполнил монумент из контрастных черно-белых глыб, символизирующих противоречивость личности покойного, а между ними поместил скульптурное изображение головы Хрущёва. Своё согласие он объяснил так: «Я его глубоко уважаю за то, что он разоблачил «культ личности» и выпустил сотни тысяч людей из тюрем и лаге­рей. А наши эстетические раз­ногласия перед лицом этого подвига я считаю несущественными».

Далеко не каждый человек, а особенно столь самолюбивый и взрывной, смог бы забыть нанесенную обиду и так поступить.

В 1973 г. Неизвестный подал документы на выезд из СССР. Ему настойчиво предлагали остаться, долго не давали разрешения. После трёх лет пребывания в отказниках скульптор покинул Советский Союз, и Белла Абрамовна стала «матерью изменника родины». Ей принадлежат удивительно точные слова: «Мы стали отчуждаться от России только тогда, когда нас стали отчуждать от неё».

В 1979 г., после смерти мужа и зятя, она с дочерью и внуком переехала из Свердловска в пригород Риги Юрмалу, надеясь, что из Латвии будет легче уехать к Эрику в США. Там они 7 лет просидели в отказе, живя на первом этаже старого деревянного домика без воды и туалета.

«Это было нелёгкое существование в качестве отказников со всеми вытекающими последствиями, – рассказывала Белла Абрамовна. – Быт наш был зыбок, неустойчив. Каждую неделю ездили на трамвае в общественную баню. Мы жили как маленький кочующий цыганский табор».

Оставшись без работы, попав в непривычную обстановку, она не опустила руки:

 

В большой вселенной – маленький мирок.

Не комната. Всего лишь уголок.

Окно в полнеба. Книга у окна.

Краюшка хлеба и стакан вина.

И одиночество. Таков удел

Того, кто остаётся не у дел.

Но не страшусь я участи такой:

Другой стоит с протянутой рукой,

А у меня полнеба за окном,

И хлеб, и книга, и стакан с вином,

И вся вселенная извне

Переселяется ко мне.

 

«Мамочка! – писал в 1980 г. из США в Юрмалу Эрнст Иосифович. – На днях в Нью-Йорке я оказался на концерте, где исполнялась „Кантата о Януше Корчаке“. И меня впервые в жизни чествовали не как художника за моё творчество – зал стоя аплодировал мне как сыну автора поэмы о Януше».

В 1983 г. в Юрмалу на имя «отказницы» Беллы Дижур пришло приглашение прибыть в Гессен (ФРГ) для вручения ей диплома лауреата Корчаковского комитета Западной Германии и премии. «Спасибо, но прибыть не смогу по не зависящим от меня причинам», – написала она президенту комитета, профессору-богослову, католическому священнику Адольфу Хемпелю.

Немцы были не столь наивны, чтобы не понять причину отказа. Комитет в полном составе во главе с Хемпелем прибыл в Ригу, чтобы вручить Белле Дижур диплом и юбилейную медаль к 100-летию со дня рождения Януша Корчака.

Гости устроили торжественный приём в гостинице «Рига», а Белла Абрамовна – ответный обед у себя в Юрмале, в том самом домике. Встреча была дружеской и теплой.

А на улице – трескучий мороз, и под окнами топтался человек из известной конторы, следивший то ли за Беллой Дижур, то ли за её гостями, то ли за всеми сразу.

Кто-то из сердобольных немцев предложил пригласить топтуна в дом. Но у советских, как известно, собственная гордость – тот только плечами пожал…

Медалью им. Корчака Беллу Дижур наградила также Польша.

Неизвестно, сколько ещё лет длилась бы такая жизнь семьи, но вмешался Евгений Евтушенко. В 1985 г. он написал письмо председателю КГБ СССР В. М. Чебрикову: «Дорогой тов. Чебриков! Христа ради прошу я Вас – отпустите 82-летнюю мать скульптора Эрнста Неизвестного к её сыну… Белла Абрамовна Дижур – старейшая детская писательница, принятая ещё Павлом Бажовым в ряды ССП в 1940 году, зла никому в жизни не сделавшая, и единственное её желание, чтобы собственный сын закрыл ей веки, похоронил её. Никаких военных секретов она не знает. Как бы ни относиться к Эрнсту Неизвестному, но, на мой взгляд, негоже такому могучему государству, как наше, мстить ему через 82-летнюю ни в чём не повинную мать. Великодушие ещё никого никогда не унижало…»

Это пожелтевшее, написанное от руки письмо у Беллы Абрамовны сохранилось. В Москву отправили копию, а подлинник оставили себе.

84-летнюю Беллу Абрамовну с дочерью и внуком выпустили из страны только через два года…

– Когда мы получили разрешение на выезд, – рассказывала она, – я должна была сдать членский билет. Я отправила его со знакомой девочкой, и секретарь Рижского отделения Союза писателей прислал мне с этой же девочкой букет цветов.

Вот отрывки из стихотворения «Прощание», написанного ею перед отъездом.

 

«Мы ржавые листья на ржавых дубах…»

Эдуард Багрицкий

 

1. Просторная русская фраза;

Неспешная русская речь,

Служить бы тебе без отказа,

Лелеять тебя и беречь,

Возвышенных слов перекличку

вести до последних минут,

И дерзкую эту привычку

Представить на божеский суд.

 

2. Не лику Христову

и не Иегове –

тебе поклоняюсь,

волшебное слово.

Остаться б до смерти

Твоею рабой…

Но вот я прощаюсь,

Прощаюсь с тобой.

 

3. Да. Я уезжаю… Ах, я уезжаю!

И горько прощаюсь с родным

языком.

Россия! Отчизна моя дорогая!

Мой старый, мой бедный отеческий

дом.

Чужие вокзалы, чужие кварталы,

Чужие наречья – зачем они мне?

Но что же нам делать с извечной

опалой,

С извечной опалой в родной стороне?

Мы ржавые листья, рождённые

в гетто…

«Мы ржавые листья на ржавых

дубах…»

Нас ветер истории носит по свету.

Библейские страсти мы носим

в сердцах.

В июне 1987 г. Белла Абрамовна Дижур с дочерью и внуком ступили на американскую землю. После 11 лет разлуки oни долго стояли, обнявшись, в аэропорту Нью-Йорка, не обращая внимания на бурлящую вокруг них пеструю толпу. Он, 62-летний мужчина, и она, его старенькая мама.

Встретив их, Эрнст спросил:

– Мамочка, какую квартиру ты хочешь в Америке?

– Чтоб была горячая вода и телефон! – ответила Белла Абрамовна, наверное, не забыв условия в Юрмале.

Эрнст улыбнулся:

– Здесь других квартир нет.

Живя в США, Белла Дижур публиковалась в российских журналах «Знамя» и «Урал» (в «Урале» – уже перешагнув столетний рубеж!).

Она получила первую премию на конкурсе пушкинистов Америки, в котором участвовало 240 авторов.

Её стихотворение включено Евгением Евтушенко в «Антологию русской поэзии ХХ века»:

 

Истончается время, дыхание,

движение…

Увлажняется глаз, цепенеет рука,

И какие-то длинные белые тени

Заслоняют лицо старика.

 

Он сидит за столом, молодец

молодцом,

Он ещё балагурит о том и о сём,

Он ещё не в аду, не в раю,

не в больнице,

Но невидимый свет над висками

струится.

За сутулой спиною – два белых

крыла,

И два ангела белых стоят у стола.

Истончается быт, и привычные вещи

Уплывут невесомо в туман голубой,

И появится сон неожиданно вещий,

Белокрылым виденьем скронясь

над тобой.

Истончаются связи и с дальним,

и с ближним,

И поток долголетия, застыв на бегу,

Прерывает земное движение жизни,

Зажигая лампаду на другом берегу.

 

В России у Дижур вышло три скромных поэтических сборника. В Америке Белла Абрамовна наконец-то издаёт книгу стихов «Тень души» на двух языках – русском и английском, с предисловием Василия Аксёнова и иллюстрациями сына, Эрнста Неизвестного. Сборник был признан одним из лучших изданий США 1990 г.

Спустя годы она отвезла этот сборник в Москву и Свердловск, уже ставший Екатеринбургом, подарила друзьям и всем, кто её помнил, побывала на могиле мужа.

Хорошо знавшая Беллу Абрамовну Ирина Сендерова писала о ней:

«С ней всегда было легко и просто общаться. Держалась всегда скромно, естественно, так же одевалась, но никогда не забывала о своей женской природе. Косметикой не пользовалась, а принарядиться любила: белоснежный отложной воротничок, маленький кокетливый шейный платочек или большая стильная вязаная шаль, нарядная кофточка и украшение – красивая брошь или бусы. Она оставалась женщиной и в 100 лет!»

В свой последний приезд в Екатеринбург в конце 1990-х годов, будучи уже очень слабым, престарелым человеком, Белла Дижур нашла в себе силы посетить своих знакомых, друзей-писателей, которые по состоянию здоровья не покидали дома, провела творческие вечера в Музее писателей Урала, Союзе писателей и библиотеке им. В. Г. Белинского.

В 2003 г. Беллу Абрамовну поздравил со столетием тогдашний президент США Джордж Буш.

А вот что написал Е. Евтушенко: «Великая эта женщина, дожив до столетних седин, в Нью-Йорке шепнула мне: «Женечка, а знаешь, ведь ты мне как сын».

Мы вместе нигде не обрамлены, но Эрик и Вы – мне семья.

Спасибо вам, Белла Абрамовна, еврейская мама моя».

 

Евгений Александрович никогда не боялся нападок антисемитов. Ещё в 1962 г. в поэме «Бабий Яр» он написал:

 

Еврейской крови нет в крови моей.

Но ненавистен злобой заскорузлой

я всем антисемитам, как еврей,

и потому – я настоящий русский!

 

Тогдашний ответ ему А. Маркова «Какой ты настоящий русский, когда забыл про свой народ» звучал в разные годы от разных недоброжелателей.

Скончалась Белла Абрамовна Дижур 17 февраля 2006 г., на 103-м году жизни. Девятого апреля 2015 г. на доме в Екатеринбурге, где она жила, открыли мемориальную доску, посвящённую ей. В будущем году исполнится 120 лет со дня рождения этой замечательной женщины.

Вот одни из её последних стихов:

 

Я живу по Божьей воле

Вне навязанных цитат.

Крылья нежности и боли

Над страницей шелестят,

И растёт моя тетрадка,

Как зелёная трава.

Значит, всё со мной в порядке,

Значит, я ещё жива.

 

Покаяние

Моя душа надорвалась,

И нет покоя.

За часом час теряет связь

Сама с собою.

Как дождь в песок, ушли года

В тюрьме безбожья.

Простит ли Бог – иль никогда

Мне не поможет?

Я приближаюсь не спеша

К последнему свиданью.

Проходит грешная душа

Дорогой покаянья.

Ей бы покорно проползти

На согнутых коленях,

Но спотыкается в пути

Об дерзкие сомненья.

В грехе душа надорвалась,

За часом час теряет связь

Сама с собою.

И с небесами связи нет,

В пустой вселенной меркнет свет

И нет покоя.

Мне б сохранить бесценный дух,

Чтоб он во мраке не потух,

Чтоб не ушёл до срока…

Жить в бездуховной пустоте

Мне одиноко.

 

Верни мне, память, всё сполна,

Все замыслы мои,

Когда и где была грешна, –

Ни часа не таи.

Где рядом с правдой шёл обман,

И, словно демон-рок,

Слепой обманчивый туман

Мне душу обволок.

Верни мне, Боже, добрый сон,

Как чудо из чудес!

Пусть будет дух мой осенён

Доверием небес.

 

*Кадиш – еврейская поминальная молитва, которую произносят в память о близком родственнике.

**Юденфрай (нем.) – «свободный от евреев». Термин использовался нацистами для обозначения мест, где все евреи уничтожены либо отправлены в концлагерь.

Источники: «Википедия»; статьи Л. Баскина «Имя в поэзии – Белла Дижур» на сайте Межрегионального союза писателей, М. Сливиной «Белла Дижур – известная мать Эрнста Неизвестного» на сайте Isralove.оrg, О. Борисова «Известная мать Эрнста Неизвестного» в газете «АиФ Долгожитель», Е. Хоринской «Товарищ Белла» в журнале «Урал», интервью Б. А. Дижур В. Нузову «Сколько себя помню, столько пишу…», И. Парасюк «Белла Дижур. Гора, родившая гору» в журнале «Партнёр» и др.

Михаил ГАУЗНЕР