Заслуженный отдых

Акт 1

Место действия – 11 часовых поясов от Лос-Анджелеса в восточном направлении. На той же широте, что и городок Келоуна в Британской Колумбии.

Время действия – конец двадцатого века. Август.

Первый акт происходит в плацкартном вагоне. Нас трое. Я один, а их двое. Их совместный возраст – 14 лет. На нас троих два места. Вагон переполнен. Первым делом они, а это двое моих сыновей, сбросили на пол откуда-то сверху два пыльных матраса, шваркнули меня по голове пыльной подушкой и улеглись на место матраcов. Это поезд еще не тронулся.

– Куда вас занесло? Там же такая грязюка!

Понятно, кто это сказал.

– А нас здесь нет. Найди нас! (Хихиканье на два голоса, с чиханьем).

Тоже понятно.

– Я ситро «Буратино» хочу. А мне в туалет. И по-большому, и два раза по-маленькому. (Это что-то новое).

– Давайте спускайтесь. Сейчас проводник придет.

И совершенно логичный ответ:

– Ну и шо?

Ответить нечего. Едем на юг, на море. Куда и все. Что может быть лучше, чем двухнедельный оплачиваемый отпуск с детьми? Ответ: практически всё.

Быстро стемнело. Где-то через час заглянул наверх, в отделение для матрацев. Нет детей. Прошелся по вагону, осторожно обходя свисающие с верхних полок ноги в носках и без них и стараясь не задеть торчащие в проходах головы спящих. Нет детей. Спрашивать неудобно, да и не у кого. Поезд еще нигде не останавливался, на ходу они соскочить не могли (хотелось бы верить), значит, надо прошерстить по вагонам.

Прошелся из конца в конец по всем плацкартным и общим вагонам два раза, заглянул в каждый туалет. Осталось только две возможности: четыре купейных вагона и электровоз. В третьем купейном вагоне обнаружил их, мирно сидящих на откидных сиденьях в коридоре у открытого окна.

– Если деревья бегут назад, значит мы едем вперед.

Это старший младшему (разница в два года.)

– А если деревья бегут вперед и мы едем вперед?

– Значит, ты дурак.

И тут они замечают меня. Старший, нахватавший мудрости во дворе пятиэтажки, громко командует:

– Шухер!

К счастью, в коридоре никого нет. Младший не знает термина, но ориентируется на интонацию.

Оба, смешно хрюкая, рванули с места и исчезли в конце вагона. Я не особо обеспокоился, так как впереди были только один вагон и электровоз. Я так до сих пор и не знаю, чего я не учел, но в следующем вагоне их не было. Дверь к электровозу была наглухо закрыта. Когда минут через двадцать я вернулся на свое место, они оба уже мирно посапывали на аккуратно расстеленной постели (ведь могут, когда хотят) на нижней полке. Мне была оставлена верхняя полка с пыльной подушкой, свернутым матрасом и небрежно брошенным поверх него каким-то серым и слегка мокрым постельным бельем. А, ну да, и на столике стояло три пустых стакана в фирменных подстаканниках и лежало десять пустых оберток из-под сахара-рафинада. Каждая обертка была сложена в фантик. Пожилая семейная пара занимала две соседние полки. Непохоже, что это они умяли десять пакетиков рафинада и сложили фантики.

С момента пробуждения и до момента прибытия на конечную станцию я видел своих сыновей два раза. Первый раз – на перроне какой-то маленькой станции, где они пробовали черешни у одной из вокзальных торговок. Когда я вышел на перрон, торговки были, а детей моих там уже не было. А второй раз я увидел их, когда за десять минут до прибытия они с радостью объявили мне, что туалеты все закрыты и что им очень надо. И что я, папа, собираюсь по этому поводу делать? Очень к месту я вспомнил, что некоторые животные съедают свое потомство.

Акт 2

Второй акт происходит в магазине игрушек в центре известного курортного города. Нас трое. Я и их двое. Протолкнуться к прилавку невозможно. Толкающиеся и орущие дети в три ряда навалились на прилавок. Ошалевшие от духоты и от цен родители – или то, что от них осталось, – сбились в жалкую кучку в центре. Феномен, которого больше не видел нигде, – взъерошенный лысый отец и сидящая на его плечах дочка. Дочка, которой лет пять, перекрикивая толпу, что-то властно требует от продавщицы.

Мой младший стоит рядом со мной. И не потому что он меня так любит, а потому что не смог пробиться к прилавку. Раздвигая толпу, как Моисей – воды Красного моря, появляется старший:

– Пап, купи!

– Купи что?

– Вон ту машинку, – и указывает куда-то под потолок. Я смотрю и не вижу машинку.

– Где эта машинка? Не вижу. Да и у тебя этих машинок уже два мешка в погребе.

– Да вон там, в углу, видишь?

Увидел. Это был карьерный БелАз где-то в четверть натуральной величины. Назвать ЭТО машинкой мог только человек с очень британским чувством юмора. Даже на расстоянии было видно, что ЭТО грубо сварено из кровельного железа и покрашено с завязанными глазами. И это был тот случай, когда размер определяет цену.

– Нет, это я не буду покупать. И дорого (кого это волнует?), и на пляж не взять. Лучше я вам обоим куплю по две порции сарделек.

– Па-а-а-ап, ну ку-у-у-упи-и-и-и… Ни у кого такой нет (как он был прав!).

– Нет. Некуда это девать. Монстр какой-то.

И тут следует главный козырь:

– Пап, я буду сам его возить. Только купи.

Козырь потому и главный, что не заезженный. Мой старший сын воспользовался им впервые. Обдирая ноги тем, кто не успел отскочить, острыми углами карьерного самосвала, старший гордо вытянул его из магазина. Потом приказал младшему сесть в кузов и принялся толкать его по сразу опустевшему тротуару.

Я делал вид, что ко мне это отношения не имеет. Но не очень успешно, ибо младший в восторге кричал из кузова, обращаясь ко мне:

– Пап, смотри, он едет!

Должен заметить, что все дети в магазине смолкли, когда две продавщицы сняли машинку с полки и поставили на пол перед гордым владельцем.

Дорога к тому месту, где мы жили, шла в гору. Старший перестал толкать грузовик и, бормоча что-то очень нелестное в мой адрес, быстро пошел вперед.

– Эй, а как же машинка?

– Она не едет в гору.

– Так ты же сказал, что будешь сам его возить.

– Она не едет в гору. Я вез, а теперь пусть он (кивок на младшего) везет. Ему легче. Я же не сажусь в кузов.

Естественно, карьерный самосвал до дома дотянул я. Жили мы в саду, где нам хозяин поставил две раскладушки. В доме мест не было, но платил я как за комнату. В виде знака милосердия хозяин выделил мне дополнительную простыню, которой я ночью обвязывал пацанов, спавших на одной раскладушке, чтобы их не сдуло ветром. Ночью с гор на город падает сильный ветер. Пацаны были поджарые, как барабульки, и ночной ветер легко сдвигал их к краю раскладушки.

Карьерный самосвал простоял рядом с нашими раскладушками до конца отпуска. Под раскладушкой он не помещался. А когда мы уезжали, я тайком его поставил за дворовым туалетом. Вдруг пригодится.

Акт 3

Действие происходит на вечно переполненном пляже известного курортного города. В дополнение к полумиллиону людей на берегу и полумиллиону людей рядом с берегом – еще нас трое.

Два часа дня. Выше температура уже вряд ли поднимется. Вся наличная кожа уже слезла. Пора что-то съесть. Собираемся уходить с пляжа. Ждут только меня, так как никак не могу найти свои шлепанцы.

– Пап, мы пошли к столовой, а ты нас догонишь. Мы очередь займем.

Звучит подозрительно гуманно. С чего бы это? И тут – как солнце из-за туч – вспоминаю, что утром старший пацан играл с моими шлепанцами.

– Где мои шлепанцы?

– Не знаю.

– Ты же играл с ними утром.

– Ну и шо?

– Где они?

– А я их спрятал.

– Прекрасно. Иди ищи.

– А я забыл, где.

– А как же я пойду по камням и колючкам? Да и асфальт раскаленный.

В два голоса и с глубоким убеждением:

– А ты же папа!

Стараясь не касаться ногами раскаленных камней и предпочитая становиться на колючки, иду к столовке. Из чувства солидарности пацаны рядом. Старший идет чуть впереди и негромко ругает меня:

– Плохой папа. Нехороший папа. Папа кака.

Идущий параллельным курсом мужчина:

– Ну что же ты, мальчик, так своему папе говоришь? Папа кака. Нехорошо.

Мгновенная реакция:

– Плохой ты, дядька, злой ты. Вот возьму и тебе ножиком голову отрежу. И отдам на съедение собакам.

Мужчина ускорился, обогнал нас на подъеме и свернул в первый же проезд.

В столовку стояла очередь. Хвост очереди уходил за угол. Мы выстояли. Потом выстояли очередь уже внутри столовой. Многие из очереди сбегали к морю, освежались – и снова в очередь. Наконец мы достоялись. На нас троих два подноса. К счастью, освободился столик, и мы уселись. Но не все.

– Чего ты не садишься?

– Не хочу. Мальчик нагрел стульчик. Жарко сидеть.

– Ну, садись на мой.

– Не буду. И кушать не буду. Жарко.

Действительно, было очень жарко. Но дома под раскладушками жратвы не было. Надо было поесть сейчас.

– Куда же ты уходишь?

– Не хочу здесь сидеть.

И он вышел. Мы с младшим наскоро поели и вышли на улицу. Старшего пацана нет. Идем в гору домой. Дома старшего нет. Уже один иду на пляж. Там людей еще больше, ибо жара начинает понемногу спадать. Где искать? Постоял, посмотрел на море, пошел обратно к столовой. И там нет. А когда выходил из столовой, кто-то сзади негромко:

– Пап, кушать хочу.

И я точно понял, что обращаются ко мне.

Заключительный акт.

Происходит в плацкартном вагоне того же поезда, что привез нас две недели тому назад. Стоим в тамбуре у слегка приоткрытой двери. Спасаемся от духоты. Проходит женщина, смотрит на пацанов.

– Слушайте, где же ваши дети так загорели? Их же на рекламу можно.

Я собирался ответить, но тут старший сын:

– В очереди в столовую.

А потом он посмотрел на младшего, и они оба хихикнули. Я покровительственно улыбнулся. Мы ехали домой. Им скоро в школу. А мне на работу. На заслуженный отдых.

Alveg Spaug© 2020