Юрий Михайлик и его стихи

Окончание. Начало

 

***

Ты спрашиваешь, как дела? Дела пошли на лад.

Когда они туда придут, я буду очень рад,

поскольку помню времена, когда мои дела,

худы, бледны, нехороши, стояли у стола.

 

Они толкались и дрались чумазою толпой,

и я, как будущих орлов, кормил их сам собой.

Теперь я с гордостью гляжу, как важно – там и тут –

уже отдельно от меня дела мои идут.

 

Когда они придут на лад и станут жить в ладу,

волнуясь, радуясь, спеша, я в гости к ним пойду.

Они посмотрят на меня и спросят: кто такой

вот этот странный человек и лысый, и седой?

И я вернусь к себе домой, усядусь у стола,

и напишу тебе письмо, отвечу, как дела.

 

И еще – горько о том, что поэзия мало кому теперь интересна:

 

Поэты виноваты

всегда, как башмаки,

и в том, что маловаты,

и в том, что велики.

 

Но как горька свобода

быть вольным башмаком

в стране, где тьма народа

гуляет босиком.

 

Тема гонимого, веками подвергавшегося унижениям, а часто и физическому уничтожению еврейского народа вызывает у поэта Михайлика свою нежность и свою боль:

 

Млечный Путь. И в поисках ночлега

Век из века тащится телега.

Притяжение и отторженье –

Лучший принцип для передвиженья.

По обломкам рухнувших империй,

Через гравий вер и суеверий –

Колеса дробящее круженье –

Отторжение и притяженье.

 

Это было болью и любовью,

Нашей стариной и нашей новью

На камнях Египта или Рима…

Все теперь без нас. Отдельно. Мимо.

Ибо нам разрешено судьбою

Только то, что можно взять с собою,

И от Вавилона до Гранады

Виноватых нам искать не надо.

 

Граждане цыганские евреи,

Мы играли в этой лотерее,

Мы галдели в этом балагане,

Граждане еврейские цыгане.

Странники, изгнанники, бродяги…

Ямы, рвы, канавы и овраги…

И повсюду нам принадлежали

Только те, кто в этих рвах лежали.

 

По золе Варшавы, сквозь руины,

Через смертный морок Украины, –

Только то, что можно взять с собою.

Что там – кроме нежности и боли?

Что там – кроме памяти и муки –

В узелковых письменах разлуки?

 

Притяжение и отторженье –

Мировая формула движенья.

Было болью. Остывало былью.

Звездной солью. И подзвездной пылью.

Альтаир, Арктур, Капелла, Вега –

Век из века в поисках ночлега.

Грозный гул. Кибитка кочевая.

…Блеск костра меж звезд опознавая…

 

Мудрый поэт Михайлик знает, как часто бывает трудно отличить настоящую любовь от того, что ею казалось, и в этих случаях виноватых нет:

 

Прощай, – на теплых плитах синеватых,

прощай, – по краю моря моего,

прощай, – уже не сыщешь виноватых,

прощай, – я знаю только одного.

 

Прощай, – не наклоняйся к изголовью,

прощай, – не откликайся, не зови,

прощай, – и то, что не было любовью,

прощай, – неотличимо от любви.

 

Прощай, – плывет над берегом туманным,

прощай, – дымок печали и стыда,

прощай, – засыпан пеплом Геркуланум,

прощай, – он сохранится навсегда.

 

Прощай…

 

Юрий Михайлик – поэт разносторонний, но прежде всего он тонко чувствующий лирик:

 

А я надеялся на чудо,

на то, что я тебя забуду,

на то, что есть предел и срок.

Я без тебя летал и плавал,

стихи писал, шутил и плакал,

а позабыть никак не мог.

 

Я жил, как все. И в долгом беге

ушли из памяти ночлеги,

событья, встречи, города.

Имен не помнил, путал даты,

но ты, какой была когда-то,

не уходила никуда.

 

Ну, что мне проку в этой боли?

Не существует нас с тобою,

а просто на закате дня

есть я – другой, есть ты – иная,

какой не помню и не знаю,

не помнящая про меня.

 

И все же ты ко мне вернешься,

когда тревожно обернешься,

вдруг ощутив, что гаснет свет

в той нескончаемой аллее,

где два счастливых дуралея

бегут друг к другу столько лет.

 

Вот отрывок из поэмы «Черное море». Он – не о море, а о любви. Нужно быть настоящим поэтом, чтобы найти такие сравнения и вообще такие слова:

 

…Вот и мы умудрились любить друг друга

на не самой лучшей из территорий.

Для не бывших южнее представим Югом

город, сложенный из окаменевшего моря.

И проснувшись в зеленом свете придонном

в комнатенке, где продранные обои,

по шершавой стене проведешь ладонью –

посмотри, как смешно, это мы с тобою.

 

Это мы, захлебнувшиеся в прощаньях,

это мы, потонувшие на рассвете,

две ракушки, впрессованные в песчаник,

в мягкий камень недолгих тысячелетий.

Ни сомкнуться навек, ни навек проститься,

ни исчезнуть, ни быть – это мы с тобою,

две ракушки, две створки, волна-частица,

протяженность и неповторимость боли.

 

Мы впечатаны в пористый желтый камень,

разогретый светом, омытый тьмою,

и когда ты коснешься лица руками,

ты почувствуешь, как каменеет море.

Мы становимся камнем, еще живые,

уплывая под мелкой кровельной зыбью,

это нас укачивают мостовые

над булыжною чешуею рыбьей,

 

это мы – что за чудо, что за удача! –

задыхаемся в майском бреду акаций,

умираем, смеясь, и рождаемся, плача,

ты да я – образующий створки кальций.

…Через тысячи лет в полосе прибоя

на холодный песок упадут нагие:

две ракушки, смотри, это мы с тобою.

Я отвечу: о нет, мы совсем другие.

 

***

Спи, любимая. Так хороша

долгожданная наша свобода.

Неспроста на гудок теплохода

откликалась печалью душа.

Спи, любимая. Так коротка,

так спокойна заря над волнами,

и не ветер проходит над нами –

только нежность несет облака.

Открывается берег вдали,

а над ним высоко, как в мираже,

эти старые горы на страже

засыпающей бедной земли.

Спи, родная, за эти года

то, что было со мной и с тобою,

стало просто одною судьбою,

неразъемной уже навсегда.

Спи, родная, в полночную тьму

погружается берег прекрасный.

То, чему эти горы подвластны,

неподвластно уже ничему.

 

И наконец, его стихотворение, которое мне нравится, пожалуй, больше всех. В нем природа и нежность соединяются в одно целое, имя которому – любовь:

 

***

А сотворение чудес – совсем простое дело.

Беду руками разведу, улыбкой исцелю.

Вот видишь – солнышко взошло, вот видишь – потеплело,

не говоря уже о том, что я тебя люблю.

 

Вот на лету в морском порту сшибаются буксиры,

носами тычутся в борта большому кораблю.

И столько неба в вышине, и столько моря в мире,

не говоря уже о том, что я тебя люблю.

 

Да только этих тополей с весеннею листвою

уже хватило б нам с тобой, чтоб выжить, не скорбя.

Одной травы и синевы – на десять бед с лихвою,

не говоря уже о том, что я люблю тебя.

 

Пока над нами облака проходят островами,

пока их красит в темный цвет багровая заря,

еще для счастья на земле немало оснований,

не говоря уже о том… Нет-нет, не говоря…

 

Вот, пожалуй, и все, что я хотел написать о мудром –

и поэтому всегда сомневающемся, откровенном и смелом, лиричном

и искреннем, реалистичном и романтичном, тонко чувствующем

и стремящемся передать свои чувства и настроение нам, талантливом

и честном поэте Юрии Михайлике.

Одесса

Михаил ГАУЗНЕР