Свидетель динозавров

На повороте тропинки он остановился передохнуть. У большого саговника. Это сын посадил, шесть штук. Два здесь, четыре у ворот. Мужских и женских поровну. Ну и растение! И не куст, и не дерево. Похож на пальму, но не пальма. Считается папоротником, хотя не совсем папоротник. Опыляется ветром и насекомыми, но не имеет ни цветков, ни плодов, а размножается семенами. Появилось еще до динозавров – 280 миллионов лет назад. Благополучно пережило и динозавров, и несколько ледниковых периодов. Растет медленно – столетиями. Живет в симбиозе с бактериями, которые добывают для него азот из воздуха. И требует к себе уважения – ядовитый, но аккуратно гладить можно. А вот если уколешься острым концом листа или семечко погрызешь – плохо будет. Зато красивые эти непальмы – для ландшафтного дизайна очень подходят. Та четверка у ворот отлично смотрится.

Старик отдохнул и пошел дальше, продолжая думать о саговниках. Это сейчас его можно запросто встретить на уличных газонах, а в подмандатной Палестине оно было абсолютной экзотикой. Разве что в домах богатых арабских торговцев апельсинами да у нескольких энтузиастов-ботаников в немецкой колонии темплеров. В еврейских поселениях такого не было, да и быть не могло. Это у немцев тогда была насосная система водоснабжения, самая передовая в Палестине того времени, а в еврейском хозяйстве никому даже в голову не пришло бы транжирить бесценную воду на то, что не дает полезные плоды.

И все же этот экзот-саговник умудрился войти в историю семьи Хаима.

…Погром в Яффо начался в мае 1921-го, а потом перекинулся на Кфар-Сабу, Петах-Тикву и Хадеру. Толпы арабов, вооруженные палками, ножами, саблями, пистолетами и даже кое-где взрывчаткой, врывались в еврейские дома и магазины, громили и грабили, избивали и убивали евреев в домах и на улицах. Британская мандатная администрация вяло восстанавливала порядок. Погибло 47 евреев, 219 были ранены.

Созданная после погромов британская комиссия Хейкрафта, далеко не просионистская, прямо признала, что противостояние началось с арабской стороны и арабская полиция сама участвовала в насилии, что большинство еврейских жертв погибло от нападений арабов, а арабских – от действий британских полицейских и военнослужащих, что британская администрация и полиция проявили медлительность и слабость при подавлении беспорядков.

Мама тогда была беременна. Родители ждали его – их первенца.

«Я остаюсь здесь в отряде самообороны, а ты беги к Якобу в Сарону. Арабы к немцам не сунутся, – сказал тогда маме отец. – Там спрячешься. Скажи ему, что ты – моя жена. Впрочем, он и сам тебя узнает. Мы же приходили к нему. Ты так восхищалась его коллекцией экзотических растений, особенно саговником».

Немецкого колониста-темплера и еврейского жителя Яффо связывали не столько личная дружба, сколько давний деловой и профессиональный контакт. Ботаники и агрономы с европейским университетским образованием, они консультировали друг друга в пионерских задачах освоения палестинского средиземноморья. А когда после Первой мировой войны британская администрация интернировала темплеров, граждан вражеского государства, в Египет в лагерь за колючую проволоку и их хозяйства, виноградники и пардесы (цитрусовые сады) приходили в упадок, еврей три года ухаживал и спасал пардес коллеги в надежде, что тот когда-нибудь вернется.

…Обхватив живот, перебегая от дома к дому, оглядываясь и пугаясь малейшего подозрительного шума, она с трудом добежала по майской жаре от Яффо до Сароны. Сюда тоже отчетливо доносились звуки погрома – крики, стрельба. Якоб ее узнал, но не впустил. Сказал, что ему нет дела до еврейско-арабских стычек, и запер перед ней калитку.

В отчаянии она пошла вдоль его забора, надеясь хоть где-то спрятаться. Но в немецком заборе не было и не могло быть ни щели, ни ниши, ни выступающего камня. Только идеальная кладка. Даже стыки между камнями были все одинаковые. Якоб опять вышел из дома. Она пересохшими губами с трудом прошептала ему: «Пить». Он твердо сказал ей: «Уходи».

Кружилась голова. Перед глазами мелькали молнии и летали черные мушки. Уже плохо соображая, она побрела куда-то. Налетевший порыв ветра принес сладкий запах со стороны пардесов, и она пошла на запах. Каким-то чудом вышла к общественной колонке для водопоя лошадей и скота, напилась и ушла в пардес.

Здесь тоже было опасно, но деваться ей было некуда. В садах шныряли вооруженные люди, временами слышалась возня, крики и стрельба. Все вокруг было пропитано страхом. Арабские погромщики прочесывали сады в поисках еврейских беженцев, а отряды еврейской самообороны – в поисках погромщиков.

Она просидела до темноты, привалившись то к одному дереву, то к другому, прислушиваясь и пугаясь каждого шороха. Голодная. На ветвях кое-где попадались одинокие перезревшие апельсины. Сезон сбора закончился в апреле. Сейчас, в мае, осталось то, что случайно пропустили. Сорвать? Но ведь это воровство. Впрочем, есть еврейский закон, разрешающий бедным и страждущим подбирать плоды, пропущенные при сборе урожая. Да, но ведь это немецкий сад, а не еврейский, и она тут вопреки запрету хозяина. Тайком. Как вор.

Она крепилась сколько могла. Ребенок беспокойно ворочался в животе. Он тоже хотел кушать. Она протянула руку и сорвала нагретый солнцем апельсин – с толстой шкурой, очень сладкий. Потом нашла на деревьях еще один. Голод притих, но страшно хотелось пить. Жара, страх, стресс…

Спустилась ночь. Она очень боялась, что заснет, и ее обнаружат. Молилась, просила у Всевышнего защиты и спасения. Баюкала малыша, уговаривала его выдержать, обещала, что все будет хорошо, рассказывала ему про саговник, какой тот сильный, красивый и пережил все испытания.

Прячась за деревьями, прислушиваясь и меняя место при каждом подозрительном шуме, она в какой-то момент оказалась напротив дома Якоба. В лунном свете через стволы деревьев местами проглядывал его забор. Вдруг калитка отворилась, и вышла младшая дочка Якоба, лет десяти, с кувшином в руках. Дрожа от страха, озираясь и временами замирая, чтобы прислушаться, она вошла в пардес. Срывающимся голосом негромко позвала: «Фрау Лея», поставила кувшин, что-то положила рядом и убежала.

«Этот кувшин с водой, большой кусок капустного пирога и горсть орехов тогда спасли меня. И сад, в котором погромщики меня не нашли, – рассказывала мама тринадцать лет спустя за праздничным столом по случаю еврейского совершеннолетия Хаима. – Там той ночью я дала тебе имя – Хаим Йехезкель. Хаим – жизнь, наше древнее имя-оберег. Йехезкель – библейское – «Бог укрепит» или «Бог даст силу». Почему-то я была уверена, что ты – мальчик. И Всевышний меня услышал. Ты родился после осенних праздников – в срок, здоровым и сильным».

После того погрома отец с Якобом больше не общался. А в 1933 году в Сароне появились флаги со свастикой, нацистские знаки на автомобилях, местная ячейка гитлеровской партии и публичные мероприятия с нацистским приветствием. Над домом Якоба тоже реял большой флаг, а на воротах красовалась свастика. В июле 1941-го британская администрация депортировала подданных вражеского государства в Австралию. Теперь уже навсегда.

Семейная история гласит, что в день выселения соседи видели дочь Якоба, уже взрослую женщину с ребенком, у дома родителей Хаима. Зачем она приходила? Теперь уже не узнать. Может быть, попрощаться, а может, попросить простить ее отца, а может, рассказать своему сыну эту историю. Но дома никого не было. Родители Хаима еще на рассвете уехали в Тель-Авив. Хаим тогда закончил полный курс в знаменитой сельскохозяйственной школе «Микве Исраэль», получил диплом, стал агрономом-практиком, и родители поехали его поздравить.

А в том 1921-м отец отметил рождение первенца по-своему – купил заброшенный участок и построил питомник-лабораторию. Занимался селекцией, выращивал и продавал высококачественные саженцы, рассаду и семена, разрабатывал передовые методы растениеводства и обучал им. Его бизнес быстро пошел в гору – была потребность в такой продукции. Еврейские поселения расширялись, и появлялись новые, да и мандатная власть диктовала развитие сельскохозяйственного производства, озеленение территории, восстановление лесов, вырубленных турками.

А после 1948 года спрос вырос еще больше. В бедное, молодое, окруженное враждебными соседями, воюющее государство хлынула лавина репатриантов. Продовольствия остро не хватало. Нужно было резко увеличивать производство, осваивать новые земли, подбирать культуры и адаптировать их к совершенно разным климатическим условиям. Ведь у нас при совсем небольшой территории редкое природное разнообразие – горы и равнины, леса и болота, озеро и реки, моря и пустыни. Аграрии, ученые, строители и все, кто мог, бросились на освоение.

«Да, сколько я помотался по стране, внедряя наши с отцом разработки. Спал урывками, ел, что подворачивалось, неделями дома не бывал. И победили! К началу 1960-х Израиль уже был крупным экспортером на мировом рынке сельхозпродукции. Еще сейчас в кибуцах и мошавах встречаются оливы, инжир, гранат, харув (рожковое дерево), виноград, фисташки из нашего питомника», – гордо думал Хаим.

Он опять остановился и на этот раз оперся спиной о ствол баобаба, стараясь разгрузить ноги. Промелькнула мысль о Маленьком принце с его планетой баобабов. Хорошая книжка, добрая, умная, только вот дети плохо понимают аллегории. Баобаб становится для них символом зла, а ведь это очень полезное дерево. Плоды, семена и масло едят. Древесина и кора – ценное сырье. Древесина необыкновенно легкая и плавучая. Отличные лодки и плоты получаются. А кора – на такелаж, текстиль, всякие плетенки. К тому же это восстанавливаемое сырье. Если кору правильно собирать, дерево себе новую отращивает.

Старик задумался, отдыхая. Пожалуй, этот сад и есть моя планета, только я уже давным-давно здесь король, а не принц. Принц – мой сын, и уже давно не маленький. Это он превратил питомник своих деда и отца в ботанический сад. Мол, с промышленными питомниками мы больше конкурировать не можем, нужно менять направление. Будем включаться в туризм и систему образования. Высадил всякую экзотику – южноамериканские кактусы, тропические цветы и лианы, саговники, баобабы и даже растения-хищники.

Хаим тогда возражал, мол, как можно ставить на туризм при нашей безопасности, вернее, небезопасности. А сын заявил, что нужно уметь вертеться. Ну, это у него получается – не зря столько денег на его образование ушло. Эта новая политика приносит-таки прибыль, только вот шумно стало в саду и много чужого народа. А старику пришлось выучиться на экскурсовода. Сын заявил, что лучше Хаима сад никто не знает, и сам он – готовая аттракция.

Старик усмехнулся, вспомнив, как его не хотели брать на курс. Мол, возраст – не потянет. А сын одним махом их осек – попросил назвать ему закон о запрете учиться в старости.

Учиться было интересно, но действительно трудно. Голова-то соображала, только делал он все очень медленно. Медленнее, чем требовалось. Он же всем там в дедушки годился, а тем двум старшеклассникам – так почти в прадедушки. Они-то и прозвали его Динозавром. Остальные подхватили, и прижилось. А он все-таки закончил полный курс, получил лицензию на право работы экскурсоводом. И вот тут обошел своих молодых коллег. У него-то гарантированная постоянная работа до конца жизни, а они носятся в поисках клиентов как волки на охоте.

Хаим добрался до ворот и присел на скамейку в ожидании автобуса. Да, сил уже нет. А что с садом дальше будет? Сыну скоро восемьдесят. Он больше не хочет. Мол, и так всю жизнь саду отдал, дети и внуки выросли – не успел семьей насладиться, хочу хоть правнуков побаловать. А внукам и правнукам Хаима вообще нет дела до сада. У них компьютеры, интернет, хай-теки, стартапы. В другом мире живут. И еще искусственный разум себе завели. Видать, в их мире собственного иметь недостаточно. Машину в советники и наставники определили. Не понимают, что играют с огнем. А слушать его, старика, даже не хотят. Ну зачем слушать динозавра? Что они хотят, так это продать сад. Вокруг современное строительство идет. Цена на землю фантастически выросла. Вот внуки-правнуки и твердят: «Давай продадим, все миллионерами станем». А зачем ему миллионы? Ему сад нужен. Соседи свои участки продали. Только его сад оазисом живой природы тут остался. И его жизнью. Счастье, что, кроме него, никто этот сад продать не может. Он же единственный владелец. Сын – только управляющий, наемный работник. Сам так захотел, чтобы пенсия в старости была.

Автобус замелькал среди деревьев и через пару минут остановился у ворот. Высыпалась разновозрастная группа детей с учительницей. Ну и что ему теперь рассказывать, чтобы всем было интересно?

– Шалом, Хаим Йехезкель! – подскочила к нему учительница. – Сегодня сборная группа. Понимаешь, каникулы, летний лагерь. Пришлось всех взять, родители же заплатили. Ты уж постарайся. Динозавры ведь сильные, все могут.

Старик кивнул, уверенно завладел всеобщим вниманием и, соединяя в своем рассказе ботанику с историей и литературой, увлек группу за собой.

– Ты видел динозавров? Какие они? – спросила маленькая девочка.

– Они разные и очень интересные. Я видел их в книжках. Ты тоже можешь. Книжки открываются всем и рассказывают обо всем. Они любят, когда их читают, – ответил старик.

– У меня тоже есть сад. На балконе, – сказал один из старших мальчиков. Он вынул мобильный телефон и начал показывать фотографии.

– Эти саженцы авокадо я прорастил из косточек, а этот ананас – из коронки. У меня даже аспарагус Шпренгера цветет и плодоносит. А сейчас я экспериментирую с гидропоникой. Сам смастерил систему из пластиковых бутылок и шлангов. Выращиваю декоративные живые панели из зеленых, пурпурных и пестрых листьев, – вдохновенно комментировал мальчик.

– Как тебя зовут? – спросил Хаим Йехезкель.

– Хаим Сегев. У меня тоже двойное имя. Как у тебя.

«Ну да, современное популярное имя. От глагола «лесагев» – защищать, возвышать, укреплять, усиливать. Символ лидерства, успеха, благородства, стремления к высоким целям. Хорошая программа на жизнь», – подумал старик.

– А можно мне сюда к тебе приходить? – спросил Хаим Сегев.

– Конечно, приходи. Я многому тебя научу, – обрадовался Хаим Йехезкель.

Автобус принял своих пассажиров и, зашуршав шинами по гравию, покатил в сторону шоссе. Хаим Йехезкель, как обычно, проводил его взглядом. Но теперь в душе старика росла и крепла надежда. Там в автобусе был Хаим Сегев – тезка, коллега, творец и хозяин собственного ботанического сада. Пусть пока на родительском балконе. Хотелось думать, что он позвонит и придет.

«А почему бы нет? – сказал себе Хаим-старший. – Он ведь сам попросил мой номер телефона, то есть вотсапа, как они теперь это называют».

Автобус исчез из виду, растворившись в потоке машин. Динозавр сидел на скамейке и мечтал о гидропонике. Перспективное дело. И новая аттракция в саду получится. Нужен демонстрационный зал и лаборатория для двух Хаимов. Можно рядом с розарием, а кактусятник больше не расширять. Тогда места хватит. Расходы предстоят. А доходы? Нужно втроем с сыном подумать-посчитать.

Спиной старик уловил как будто бы легкое движение воздуха позади себя. Обернулся. Так и есть – полураскрытая розетка саговника еще немного раскрылась, и четко стали видны красно-оранжевые крупные семена. Значит уже созрели и скоро выпадут на землю. Впрочем, что значит «скоро» для того, кто пришел к нам из мезозоя?

«Все равно нужно сказать рабочим, чтобы подсыпали еще земли вокруг ствола», – сказал себе Хаим Йехезкель и поспешил в контору, удивляясь невесть откуда взявшейся легкости в ногах.

Ирина ЛИР-ЛАВИ