Случился дождь

Когда мне было не с кем поделиться грустью, тоской по родине, я ехал сюда, на самую окраину большого европейского города, и бродил по местным улочкам, наполненным атмосферой спокойствия и внутренней тишиной.

Я знал, что такой дождь недолог, и устроился переждать его под тентом маленького кафе. Улица, и без того не очень шумная, вовсе опустела, обезлюдела и потому казалась сонной и таинственной.

Вдруг я увидел женщину. Она шла по улице медленно, степенно, не обращая внимания на льющийся дождь. Когда женщина подошла ближе, стало видно, что ей, похоже, больше восьмидесяти лет. Грузная, сутулая, морщины на лице, что дороги в весеннюю распутицу. Голова с седыми буклями и в шляпке с короткой вуалью, ноги в ботинках «прощай, молодость» и ярко-красное пальто с шалевым воротником. Красный цвет и вставные зубы неестественной белизны входили в ожесточенный спор с возрастом и остальной одеждой. Шел дождь, и шла она, и шли они, совершенно не мешая друг другу. Над ней раскрыта парасолька, зонтик, спасающий от яркого солнца и совсем лишний в такую погоду. Дождь, сверкая водяными струями, пронизывал насквозь зонт, шляпку и ручейками стекал по редким седым волосам.

Так же, как начался дождь, и закончился, словно его кто-то выключил.

– Иншульдигунг мир битте, фрау, — сказал я, когда она поравнялась со мной. — Зи зинд ганц насс (Вы совсем вымокли)!

– Молодой человек, какой же у вас ужасающий акцент! Только мы, русские, так коверкаем чужие языки. Вы из России?

– Я из Украины! Прошу Вас, присядьте. — Я снял куртку и положил ее на мокрый стул изнанкой наружу. Какое счастье, — говорю я, — вы русская! Поговорите со мной по-русски хоть чуть-чуть. Прошу Вас!

Дама степенно присела на мою куртку, сложила зонт, открыла ридикюль, вытащила платок размером с небольшую простыню, аккуратно вытерла лицо, стряхнула капли с пальто, открыла ридикюль и положила в него платок.

– Ваше имя, милый юноша?

– Юноша? – Я улыбнулся. На тот момент я влачил груз в пятьдесят с лишком лет. — Саша, мадам!

– Александр. Красивое имя. Имя царей и полководцев! Что же вы стоите, Алекс? Мне, пожалуй, латте и пару круассанов.

И вдогонку:

– Да, и попросите у хозяина меду! Постойте, юноша! Куда вы так торопитесь?

Я вернулся.

– Лучше не мед, а вишневый конфитюр… Кстати, мон шер, не старайтесь говорить с хозяином на вашем немецком. Его зовут Влад, и он из Одессы.

Через пять минут официант подал нам типичный французский завтрак: кофе, круассаны и конфитюр в вазочке.

– Как давно вы в Германии? — спросила она. — И называйте меня Марго! Или как друзья — Мара.

– Мара, у вас чудное имя… Я приехал в конце девяностых. А вы?

– Очень давно. Первый раз, мой друг, я приехала в Германию в двадцать седьмом с мамой и папой. Мне было пять лет, и я обожала папу, любила мою бонну фройляйн Бэк и совсем не любила мою мамочку. Папа работал на заводе Круппа, перенимал опыт немецких коллег. Каждую свободную от работы минуту он обнимал, целовал меня, называл ангелом своим, а когда был занят, то я была с моей бонной. Ей было в ту пору семнадцать, и мы любили с ней играть в прятки. Иногда она могла целый час искать меня, а я спокойно засыпала в огромном шкафу у родителей в спальне.

Мамочка на месяцы уезжала на воды: то в Карловы Вары, то в Баден-Баден. Ни я, ни папа не скучали по ней и все чаще проводили время втроем: я, папа и фройляйн Бэк. В тридцать шестом году папу отозвали назад в Москву. Было много слез. Мамы с нами не было. Они развелись еще четыре года назад, и мама вышла замуж за известного торгового коммерсанта Бруштейна и жила с ним в Берлине. В сорок втором году ее сожгли в Треблинке, а прах развеяли на полях Германии.

Мара вытащила из ридикюля тот же платок и вытерла им глаза.

– Алекс, попросите у Влада по бокалу белого вина.

Пока я выполнял ее просьбу, моя визави вытащила из сумки зеркальце в серебряной оправе, пригладила рукой букли и слегка провела по губам яркой помадой. Я подумал, что красное пальто, яркая помада, парасолька — все это было признаком неуверенности и защитой от этого мира.

Когда нам принесли бутылку белого и два бокала, я сам разлил вино, присел и, прервав паузу в разговоре, спросил Марго:

– Что было дальше? Вы вернулись в Союз?

– Бонна и папа проплакали всю ночь в канун отъезда, а я бродила по нашим улочкам, прощаясь с любимым городом.

Через день мы в Москве. Погода была осенней, слякотной, но Москва мне понравилась…

…Пока мы говорили, на нашей улице появился народ, и в кафе к полудню все столики снаружи и внутри были заняты. Становилось шумно и от этого не очень уютно.

– Алекс, может, просто прогуляемся? Здесь недалеко есть чудный старый парк.

Я вошел в кафе, расплатился с Владом, предложил Маре понести ее ридикюль, и мы не торопясь пошли в сторону парка. Моя приобретенная подруга шла довольно тяжело, опираясь на мою руку…

– Вам было нелегко забыть Германию?

– Нет, мой дорогой друг, Москва влюбила в себя мгновенно красотой старых улочек и величием, даже помпезностью новых. Своей имперской монументальностью она напоминала Берлин! Алекс, мне за вами не угнаться! Ланзам! («Медленнее»). О чем это я? Прошло два месяца. Я начала учиться в школе, где учились дети партийной элиты, с прекрасными учителями, замечательной столовой и авто, что развозили нас по домам. Папу я почти не видела: он готовил отчет о командировке, сдавал какие-то документы, читал лекции в промакадемии и приходил домой совсем поздним вечером. Мы жили в доме на набережной Яузы вместе с домработницей Глашей. В самый канун Нового года в дверь нашей квартиры постучали. Было три часа ночи, я спала, а когда от шума проснулась, то увидела несколько человек в кожанках. Они орали на папу и что-то искали по всей квартире. Папа был спокоен, вежлив… Он спросил разрешения выйти в туалет. Ему разрешили… Вдруг я услышала грохот выстрела…

Губы у Мары задрожали, вся она словно замерла, и пара слезинок побежала вдоль старческих морщин…

– Потом приехала машина из морга, папу увезли, а вслед за ним и Глашу. Я осталась одна в коконе ужаса и безысходности. За одну эту ночь у меня поседели виски. В пятнадцать неполных лет, Алекс. В пятнадцать!

Я понял, что в разговоре мы перешли какую-то черту и надо было или прервать его, или идти до конца.

Мы вошли в парк, и Мара присела на первую попавшуюся скамейку.

– Александр, дайте мне ридикюль!

Она открыла сумку, вынула портмоне и достала из него небольшое фото. На нем был моложавый мужчина с усами и казацким чубом…

– Мой папа! Самый любимый мужчина в моей жизни… — Марго надолго замолчала.

– Утром прибежала Глаша. «Давай, рыбонька, — говорит, — собирайся. Мы поедем к моим, в деревню». — «Никуда я не поеду!» Глаша не стала меня уговаривать, а, упаковав пару мешков с одеждой и захватив папины костюмы, рубашки и туфли, к полудню исчезла из моей жизни.

А вы знаете, мой дорогой друг Алекс, что значит белая полоса? В черной полосе остались гибель папы и страшное одиночество, а в белой полосе — на папу не завели дело — сам застрелился. Так что похоронили его без почестей, но не назвали врагом народа, служебную квартиру отобрали для следующего кандидата в шпионы, а меня отправили в подмосковный интернат для сирот, полный испанских детей. Седьмой класс. Ребята, что росли здесь без родителей, были добры ко мне. Я не стала комсомолкой, в те годы почти трагедия, но я была испанской пионеркой и носила значок Долорес Ибаррури. Вы знаете, мой дорогой Алекс, кто такая Долорес?

Я кивнул. Это высоко подняло мой престиж в глазах пожилой дамы.

– Пройдемся, Алекс, по парку. Я отдохнула.

День перевалил через свою середину. В тени парка было уютно и прохладно.

Меня увлек рассказ Марго. Хотелось спросить: «Ну, что было дальше?» Ведь Мара говорила медленно, с паузами, все время отвлекаясь на проходящих мимо людей, собак и детей.

– Марго, а где вы учились после школы?

– Где учились тогда все приличные девочки — Московский университет, романо-германское отделение филологического факультета. Это были счастливые годы. Молодость легко забывает страшные страницы жизни. Мы учились, танцевали, пели, влюблялись, бегали на свидания…

Я чувствовал, что Мара устала. Она все сильнее опиралась на мою руку, все большие паузы были в ее рассказе, и я предложил проводить ее домой.

– Нет, Алекс! Я, может, впервые рассказываю кому-то о себе все, как попутчику в купе, незнакомцу. Вы еще успеете меня проводить, а сейчас мы должны что-то поесть. — Вдруг совсем неожиданно: — Вы любите бургер с пивом?

– Очень! Почти как пиццу. — Я улыбнулся.

– Вот и я, мон шер, люблю. На выходе из парка я видела «Бургер стар».

Мы не торопясь двинулись в сторону ресторанчика…

– Война застала меня под Москвой в студенческом лагере, и уже через час я с друзьями ехала в переполненной электричке. Быстрее в Москву… Потом копала траншеи на подступах к городу, обучалась на курсах санитарок, с подругой ходили в тир… А в конце августа меня вызвали на Лубянку…

Тут мы подошли к бургерной, и Мара остановила свой рассказ на самом интересном…

Нас посадили за маленький столик, и я заказал подошедшему официанту два светлых пива, один малый и один большой бургер.

Пока готовился наш заказ, Мара расспрашивала меня о моей семье, работе, увлечениях. Рассказал конспективно и ровно уложился во время, прошедшее от заказа до его выполнения. Нам принесли две кружки пива и два бургера. Мара взяла себе большой бургер, на который рассчитывал я, и хитро на меня посмотрела. Что-то детское было в этом взгляде.

Ей-богу! Я уже любил эту потрясающую женщину, а когда она вынула зеркальце из ридикюля, поправила прическу и голосом незабвенной Раневской сказала: «Да, красота — это страшная сила», — я поднялся и поцеловал ее в обе старческие щеки. Голос моей визави был низкий, хрипловатый, густой и очень приятный на слух…

Мара прижала вилкой бургер, сняла ножом верхнюю часть булочки, убрала всю слякоть из майонеза и анемичных листьев салата, порезала ножом оставшуюся часть на мелкие кусочки и рукой отправила первый в рот. Глоток пива был внушительным, едва ли не треть бокала…

– Так вот. Меня вызвали на Лубянку. Шла, едва переставляя ноги, как на заклание шла. Тогда я много наслышалась об этом заведении. Внутри гулкая тишина, и только один военный сидит за столом у подножья огромной лестницы. Я отдала ему повестку, он попросил паспорт, потом позвонил по телефону, и ко мне спустился совсем молодой лейтенант госбезопасности. Я уже хорошо отличала их воинские звания по петлицам…

Через час я стала бойцом особого отряда НКВД. Сыграло роль мое знание немецкого. Уходила окрыленная. Мне оказано такое доверие!

Потом школа для нелегалов, заброски в тыл врага. Меня проверяли наши офицеры в немецкой форме, будто они фашисты и разоблачили меня, кричали, даже били. Дураки. Я по первым фразам понимала, что это наши, а не немцы. Акцент вылезал наружу, как шило из мешка. — Марго улыбнулась. — Наконец забросили в тыл к немцам. Я имела фальшивое удостоверение фольксдойче, поэтому смогла работать официанткой в офицерских столовых. Меня очень ценили в особом отряде НКВД, берегли. Мне повезло, и, не разоблаченная, я работала на наших до конца сорок четвертого. В мае этого года я вновь устроилась официанткой в казино.

Там я познакомилась с офицером, обер-лейтенантом Йозефом Краузе. Красивый, умный, добрый, он ухаживал за мной нежно, ласково, с цветами и маленькими подарками. Пока разрабатывала его, влюбилась! Когда была возможность, мы старались уединиться, чтобы побыть вместе. Каждый раз, встречаясь с ним, я давала себе слово, что эта встреча последняя… Я понимала, что меня обнимает, целует враг! А Йозеф не мог понять, что со мной, и это волновало и даже сердило его. Он спрашивал, он требовал объясниться. Он уходил, а я рыдала в подушку, понимая, что предаю своих, уже тем, что люблю, но не могла вырвать его из сердца. Возвращаясь в отряд, я быстро докладывала сведения о немцах и уходила опять «в тыл врага», удивляя рвением мое начальство.

Что ж, Алекс, осталось немного рассказать Вам. Вот теперь проводите меня.

Мы вышли из бургерной и медленно пошли по улице в ту сторону, где встретились утром.

– В одну из ночей, под Рождество, мы с Йозефом пошли дальше обычного! Я стала женщиной, и моя невинность ошеломила его. Он целовал мне руки, требовал сию же минуту, а была глубокая ночь, обвенчаться. А я плакала от любви и страха. Я плакала от счастья, понимая, что Йозеф — моя судьба, моя первая и последняя любовь, и рыдала от боли в сердце, чувствуя себя предателем.

В отряде меня посчитали проваленной. Меня искали. А через несколько дней, после ночи любви, Йозеф получил недельный отпуск на свадьбу, и мы уехали поездом, а потом автобусом на юг Германии, где был дом Йозефа, где жили его мама и сестра. В местной церквушке нас обвенчали. А на следующий день Йозеф уезжал на Восточный фронт.

Мой дорогой мальчик, это была ночь любви, такой страстной и нежной, с воспоминанием о которой я буду умирать… Папу я тоже очень любила, но то была другая любовь… а Йозефа я любила как… Алекс, я любила!!!

Прости, мой дорогой, старухе такой пыл… Я любила, и это стало самым главным в моей длинной жизни.

Через месяц я поняла, что жду ребенка, через четыре месяца нам сообщили, что Йозеф погиб, и я потеряла наше дитя, а на следующий день мама Йозефа и ее сосед Генрих вынули меня из петли. Я лежала на земле, а Генрих бил меня по щекам со всей силы, приговаривая: «Думмкопф, думмкопф!» «Дура, дура!»

Почти два года я жила по инерции, плакала по ночам, молчала днем. А через два года тихо ушла в мир иной моя свекровь, что стала мне настоящая мамой.

Потом сестра Йозефа вышла замуж и уехала в Берлин. Да, вот еще… В конце сорок пятого к нам пришли оккупационная миссия американцев. Меня как русскую и жену немца посадили в пересыльный лагерь, обещая передать русским. Я пришла просить начальника лагеря не отдавать меня. Он обещал и грязно, мимоходом, взял меня прямо у себя в кабинете. Алекс, мне было все равно. Он крутил меня, как куклу, вонючий и мерзкий, он дышал на меня своим поганым рылом, бился толстым брюхом об меня… Ненавижу! — Марго замолчала, и только дрожь в руках выдавала ее волнение… — Сколько раз во сне я убивала его! Ну, да ладно. Вот, мой друг, мы и пришли.

Это был один из домов, которые здесь называют казармами. Дом в пять этажей, без лифта и балконов. Это было недорогое социальное жилье, которое обычно сдают иммигрантам из Восточной Европы.

– Не надо жалеть меня, милый Саша. Мне здесь уютно и хорошо. Я переехала в этот город ровно полстолетия назад. Работала уборщицей, переводчиком, помощником врача и уже двадцать лет на пенсии. Ушли все, кого я любила и знала. Теперь я одна. Одна! Спасибо, Алекс! Спасибо! Сегодня у меня счастливый день — я словно исповедалась. А теперь идите, идите, милый, идите, а то возьму и расплачусь…

– Можно я приду к Вам?

– Нет, мой дорогой, нет! Позже мне станет стыдно за мою болтливость, за эту душевную наготу. Спокойной ночи!

И правда, на дворе было уже темно. Мы провели вместе целый длинный день.

– Спокойной ночи, дорогая Марго! Спасибо и Вам за этот день, за ваше доверие. Теперь вы поселились здесь… — и я коснулся груди слева.

Опираясь на зонтик, Марго открыла дверь парадного и скрылась в черной его глубине. Потом зажегся свет на лестнице. Какое-то время я видел Мару. Наконец свет погас, и все закончилось.

Я шел домой пешком через весь город. Думал о Марго, перебирая в памяти все эпизоды такой длинной жизни, поместившейся в один обычный день, и только к трем утра вернулся домой — уставший, опустошенный и сонный.

Александр СОКУР