Понять себя…

I.

Был теплый весенний день 1946 года. Утро. Я сбежал, вернее слетел, с четвертого этажа, прыгая через пять ступеней, автоматически, не глядя под ноги. Прогромыхал трамвай в сторону улицы Белинского, значит, не скоро следующий. Можно идти по рельсу, балансируя рукой с зажатым в ней дерматиновым портфелем. Родной Пролетарский бульвар! Спросил у деда: «Почему ты говоришь «Французский бульвар»? И мама тоже».

– Раньше так назывался, переименовали.

– А почему?

– В честь пролетариата Франции.

Знаю, что опаздываю в школу, но попробуйте по рельсу идти быстро и не свалиться. Мысли мои отсутствовали начисто или витали так далеко, что их можно было считать отсутствующими.

И вот главное, что заставило сохранить этот день в области, близкой к подсознанию, случилось возле одного из красивых двухэтажных, обычно с наглухо закрытыми дверьми и окнами, особняков. Я не понял, что это было. Я замер, слетел с рельса. И вовремя. Женщина в кабине трамвая, мчавшегося со стороны Пироговской (ватман), отчаянно била ногой по нагелю, ударяющему по плоскому колокольчику под полом кабины.

Трамвай уже долетел до стадиона «Спартак», а я все смотрел в открытое сегодня настежь окно расписного особняка, медленно выходя из прострации. И наконец понял. Из окна выливались волшебные звуки волшебного голоса. Песня окончилась, затем сладкий мужской голос ее повторил сначала. Это было нестерпимо. Пораженный, потрясенный, я медленно двигался к открытому окну.

– Наш, Миша Александрович… – сказал кто-то проходящий за спиной.

Я стоял, не понимая, что со мной происходит. То горло сжимало, как тисками, то кол вставал вверху живота. «Боже, какая музыка! Какая музыка! Что мне делать?»

Не сразу понял, что мне кричат из окна:

– Эй, тебе что надо?

Я не мог выговорить ни слова. Тыча рукой в сторону молодой девушки в окне, хрипло:

– Это…

Засмеялась: «Я, что ли?» Я почему-то крутил рукой, указывая, видимо, на нечто за ее спиной.

– Вам побелить квартиру, мужчина?

Что оставалось? Мотал головой, хрипел, наконец выдавил: «Песня, та, Александрович».

– Нет у нас никакого Александровича. Какая песня? Спой (с издевкой).

Кашлял изо всех сил, изрыгая, казалось, твердую желтую мокроту, и запел, непонятно как, но запел:

– Скажите, девушки, подружке вашей,

Что я ночей не сплю, о ней мечтая…

– Смотри, у тебя хороший слух. И музыкальная память. Может, через лет десять будешь петь в опере. Тогда приходи, адрес знаешь. Что стоишь, что тебе еще? Хочешь еще раз послушать?

В ответ только нервно закивал головой.

Это последнее меня доконало. Я прислонился затылком к штакетнику под окном, дивный голос пел, а я рыдал, размазывал грязь по лицу, зажимал рот, чтобы не слышно было икоты. Это не были слезы ни радости, ни счастья. Да и отчаянию неоткуда было взяться.

– Э, парень! Господи! Что с тобой? Смотри, это пластинка. Читать-то умеешь? Поет Сергей Лемешев. Слышал такое имя?

– Да, –  сказал я, преодолевая сильную дрожь. – Нет.

– Видел кинокартину «Музыкальная история»? Он там играет и поет.

Меня било.

– Да… нет.

– Куда пошел? Портфель твой? Иди домой, умойся, попей чаю. Вот ведь!..

 

*   *   *

В школу я не пошел. Долго смывал грязь с лица, выпил три стакана кипятка и завалился на свою тахту в прихожей. Проспав часа два-три, вскочил, счастливый и бодрый, попил горячего компота из сушеной груши (угостила бабушка, мы жили большой «коммуной») и вылетел во двор. Бегом до невысокого забора из блоков ракушечника, его перепрыгнул одним махом, как обычно, и – о ужас! – чуть не сбил с ног проходившего нашего учителя Афанасия – уже и отчества его не помню. Его боялись, я – очень.

– Почему не был в школе? – бил он и голосом, и глазами.

– А, – ответил я легко, даже с улыбкой, – голова болела.

– Ты хоть понял, что дальше должен сделать?

– Родителей в школу?

– Зачем мне твои родители? На завтра выучишь все, что сегодня задали по всем предметам, спрошу с пристрастием. Разболтался, сопляк.

Непросто жить с учителем в одном доме.

 

*   *   *

Я не раз вновь и вновь пытался понять себя. Как может прекрасная музыка вызвать рыдания? В голову не приходило ничего, кроме резкого самоуничижения: сопляк, баба, нюня. Я был слишком юн и неразвит, чтобы ответить себе. Когда стал старше и чуть умнее, мне просто стало неинтересно размышлять об этом. Я уже знал ответ.

Проходя мимо тех, опять всегда закрытых окон, я мысленно пел ту прекрасную неаполитанскую песню прекрасным голосом дивного певца Сергея Лемешева.

 

II.

В седьмом классе сдавали рекордное количество экзаменов, порядка одиннадцати. Жили мы уже на Софиевской. Я готовился, лежа на диване, изредка вставая, чтобы отрезать себе ломоть булки и толсто покрыть его вареньем. К концу сессии заметно округлился. А тут еще родители сняли на лето комнату на даче у известного врача Хаиса, элегантного старикана, очень приветливого, при встрече целующего ручки дамам. Просторный дом его на территории дачного кооператива «Солнечный», рядом были дачи неординарных – артистов, архитекторов, городского начальства.

Никаких оград и заборов между дачами. Жизнь моя на даче нелегка. Позавтракав, я расстилал в саду толстый ковер, ставил миску с ягодами, теми, что были в тот день, и ложился читать Джека Лондона, любимого мною Гоголя, Дюма или Жюля Верна. И так до вечера. С перерывом на обед.

И вот здесь-то в какой-то день это случилось.

Из соседней дачи вышла она! Красивая, стройная. Подошла и сказала «привет», будто мы сто лет знакомы. Я смотрел на нее во все глаза, меня не имело смысла спрашивать: «Веришь ли ты в любовь с первого взгляда?» Она присела на ковер, потом прилегла и стала есть черешни из тазика, как и я, стреляя косточками, зажимая их между пальцами. Я онемел, я не отрывал глаз от ее губ, глаз.

– Что читаешь? «Герой нашего времени»? Интересно?

В ответ лишь только кивал подбородком.

– Да ты ешь, что застеснялся? Ой, да ты ошарашен, будто влюбился. Зря, я замужем… Ну, не молчи.

– О, уже познакомились? – Доктор Хаис, благоразящий духами, почти упал на колени, чтобы достать ее ручку, и поцеловал, как только он умел это делать. – Кстати, Ирочка, вот вам обещанный кавалер для походов на пляж. Узнавал. Он и плавает, и ныряет с мостика, и сачком ловит рачков. То, что вы называете креветками. И сумку будет носить. Будешь?

Я часто затряс подбородком.

У меня был собственный, открытый мною способ учить плавать даже тех, кто не только этого совсем не умел, но и воды боялся.

Через полчаса я уже с сумкой на плече вел ее на пляж 10-й станции Большого Фонтана – дальше, чем если спускаться с 12-й по крутейшему обрыву, но зато по ровной улице мимо известного заведения «Морские ванны».

В море она бесилась, как девчонка. Заходила по пояс в воду, падала, била ногами по мелким волнам, швыряла резкие струи, ударяя по воде ладонью, сложенной лотком или тараном. Я отвечал тем же.

Строгий мужчина в шляпе, стоявший в воде по колени, до которых как раз доходили черные, прилипшие к ногам трусы, раздраженно заслонял тело руками.

– Перестаньте хулиганить! Вы не одни! Есть ведь и еще сопляжники!

Услышав «сопляжники», она сыграла падение в обморок, упав на спину и раскинув руки.

По дороге на дачу спросил ее, где она работает.

– К черту работу! У меня в первый раз такой огромный отпуск – целый месяц. А может, и больше.

Дня через три я совсем освоился, звал: «Ира, кончай валяться, спина сгорит». Иногда даже: «Ирка, пошли окунемся!»

Еще через день решил: «Пора учить тебя плавать».

– Знаю, как учат плавать. Кладут на воду и вроде поддерживают снизу за места, к которым женщины не разрешают прикасаться. Так?

– Совсем не так. Даже пальцем не коснусь. Буду стоять в двух шагах и показывать. Резиновая шапочка есть? Нет? Пойдет и матерчатая. Будешь ложиться на воду лицом вниз, руки вперед, насколько хватит воздуха в легких. Потом то же, отталкиваясь ногами от дна. Когда поймешь, что не тонешь, что вода тебя держит, перейдем к работе рук. Это уже только для движения вперед. Главное – научиться лежать на воде.

Через неделю она уже проплывала метров пятнадцать и приходила в восторг.

Вот тогда и случилось то, что вновь ввело меня в состояние ступора. Меня послали за овощами на рынок. Я стоял на остановке трамвая, когда меня позвали из остановившейся на шоссе машины. Это был ее голос. Подбежал, дверь открылась.

– Садись.

Я сел рядом с Ириной, ничего не понимая. И услышал:

– Так вот он каков, твой телохранитель и учитель плавания!

Человек, сидевший рядом с шофером, смотрел на меня с улыбкой и немного насмешливо. От неожиданности я покраснел и умолк. А когда узнал его, застыл и потерял возможность даже пошевелиться. Это было совершенно невероятно! Золотой голос: «Скажите, девушки, подружке вашей…». Говорили, но я ничего не слышал. Спрашивали. Наконец она постучала кулачком меня по плечу.

– Я тебя спрашиваю, ты когда-нибудь был в опере?

– Не-е…

– Хочешь? Сегодня в Одессе редкий праздник, приехал сам Лемешев, мы с ним поем в «Травиате». Один спектакль. Я тебя приглашаю. Оденься почище и до половины седьмого спроси в кассе пропуск на имя Хаиса, твоей фамилии я не знаю. Место в ложе бенуар. Хочу тебе понравиться, чтобы понял, что и я что-то умею. Ну, беги.

Молча вышел и даже забыл поехать на рынок.

 

 *   *   *

«Травиата» меня потрясла. Я шел до вокзала, потом ехал в трамвае до 12-й станции, мысленно повторяя не только запомнившиеся арии, но и мелодии между ними.

На даче никто не хотел внимать моим восторгам. Когда поздно, уже в темноте вернулся Хаис, я пристал к нему, и он терпеливо прослушал мои потуги в исполнении запомнившихся кусков оперы и текста. Я так вошел в раж, что меня не остановило даже виденное боковым зрением. Ирина в окружении четырех подруг остановилась невдалеке, они послушали и пошли на свою дачу.

– Доктор Хаис, ведь приехал сам Лемешев!

– Так Сергей Яковлевич – муж Ирины. Ее фамилия Масленникова. Разве ты не знал? Она известная оперная певица.

– Теперь и он будет жить здесь?

– Нет, он только на один вечер. Он уже уехал… Гастроли.

 

*    *    *

Я понял: с Ириной уроки плавания закончены. Я просто не посмею.

С утра понуро сидел на веранде, и вдруг ее голос:

– Ты что раскис? Держи сумку, пошли. Сегодня ни волны и вода как парное молоко.

Шли молча.

– Не спрашиваю, «Травиата» тебя захватила. Очень рада. Но есть и другие оперы. Что хочешь послушать?

– «Травиату».

– Хорошо. Я приглашена еще на шесть спектаклей.

– Так он же уехал.

– С другим партнером.

 

*    *    *

Шесть раз я слушал этот шедевр Верди. Я запомнил всю оперу, от интродукции до финала. И музыку, и слова арий и речитативов. Не раз потом играл и пел ее сам для себя. Без звука. И лишь однажды вслух, на ушко молодой жены, тихо, когда мы в московском «Иллюзионе» смотрели снятую на пленку великим Дзеффирелли версию великой оперы. Я переводил и слова, и музыку.

Владимир ТАЙХ