Он работал с теми, кого однажды решил убить

А значительная часть европейских защитников «отчаявшихся борцов», живущих с родителями до сорока лет и делящих ванную с маминым халатом, могла бы только сфотографироваться возле этих колонн для Instagram.

Но европейскому сознанию необходим правильный интерьер. Палестинский террорист обязан жить в картонной коробке, питаться дождевой водой и выходить на убийство исключительно из-за тяжелого материального положения. Иначе вся гуманистическая декорация начинает шататься, а вместе с ней падают гранты, лозунги и тщательно отрепетированное выражение сострадания.

Реальность, как обычно, оказалась невоспитанной.

Суфу было восемнадцать лет. Он жил в деревне Харис, расположенной в нескольких километрах от Ариэля. У него не было зарегистрированного террористического прошлого. Он имел официальное разрешение на работу и трудился уборщиком на предприятии Intercosma в промышленной зоне Ариэля, где производили мыло, стиральные порошки и чистящие средства.

Есть в этом особая ближневосточная ирония. Человек работал там, где производили средства для удаления грязи, а потом оставил после себя пятно, которое уже ничем не отмоешь.

Каждое утро он проходил туда на работу. Видел израильтян. Получал зарплату. Знал входы, дороги, заправку и расположение охраны. Он не наблюдал Израиль через прицел из далекого лагеря. Он работал рядом с теми, кого однажды решил убивать.

15 ноября 2022 года Суф пришел к входу в промышленную зону и ударил ножом охранника. Второй охранник выстрелил в воздух и остался помогать раненому. Террорист побежал к заправке Ten и продолжил нападение там. Он резал случайных людей, угонял автомобили, выехал на шоссе номер 5, устроил столкновение, сбил человека, бросил одну машину и похитил другую.

Обычное утро вторника. Кто-то пил кофе. Кто-то думал о счетах. Кто-то обещал жене вечером купить молоко. А потом появился восемнадцатилетний борец с колоннами у дома и внес небольшие изменения в расписание.

Вся эта мясорубка продолжалась около двадцати минут. Потом Суф оказался на перекрытом участке дороги, развернулся и попытался вернуться. Его заметили солдаты и вооруженный гражданский. Они открыли огонь и ликвидировали нападавшего.

Двадцать минут. Иногда столько времени уходит на поиск парковки в Тель-Авиве. Иногда этого достаточно, чтобы уничтожить три семьи. Суф убил пятидесятилетнего Тамира Авихая из Кирьят-Нетафим, отца шестерых детей. Убил тридцатишестилетнего Михаэля Ладыгина из Бат-Яма. Убил пятидесятидевятилетнего Моти Ашкенази из Явне. Еще несколько человек получили тяжелые ранения.

Имена приходится писать полностью. Потому что убийца очень быстро превращается в портрет, песню и символ, а убитые еще быстрее превращаются в статистику. Трое погибших. Несколько раненых. Один шахид. Один дворец. Бухгалтерия смерти сходится прекрасно. Особенно если считать чужих детей.

 

Кем был Суф до теракта?

Не командиром подполья. Не человеком, которого годами разыскивали спецслужбы. Не узником подземелья, не умирающим от голода сиротой и не персонажем европейской агитки. Он был молодым рабочим с разрешением, домом и возможностью зарабатывать.

Я не утверждаю, что этот дом принадлежал лично восемнадцатилетнему Суфу или что он сам оплатил каждую колонну. Это дом его семьи. Но фотография уничтожает удобную сказку о бездомном мальчике, которого нищета якобы физически вытолкнула на дорогу с ножом.

Бедность вообще плохо объясняет терроризм. Миллионы бедных людей ежедневно встают утром, идут на тяжелую работу, ругаются с начальником, считают последние деньги и все-таки никого не режут. Какая досадная нехватка революционного сознания.

После теракта жители Хариса рассказывали журналистам, что в последние месяцы Суф становился все более религиозным, радикальным и агрессивным. Знакомые описывали его как жестокого человека. Появились сообщения, что он регулярно избивал собственную мать.

Это свидетельства местных источников, а не факты, установленные судом. Суфа не судили. Его остановили пулями, потому что во время его просветленного пути к справедливости рядом продолжали умирать люди.

Палестинские публикации утверждали, что его отец был бывшим заключенным и активистом ФАТХа. Некоторые источники связывали с ФАТХом и самого Суфа. Израильские военные первоначально считали его одиночкой. Публичных доказательств приказа конкретной террористической организации представлено не было.

Почему он это сделал? Точного ответа нет. Он не оставил известного публике подробного манифеста и не дожил до допроса. Но это не была драка, внезапный психоз на работе или конфликт с конкретным человеком. Он переходил от одной израильской жертвы к другой, угонял машины и продолжал убивать, пока его не остановили. Это был сознательный террористический акт с националистическим и исламистским мотивом.

ХАМАС немедленно назвал убийство трех людей «героической операцией», связал его с Аль-Аксой и призвал палестинскую молодежь следовать примеру Суфа. Посмертная похвала не доказывает, что ХАМАС руководил нападением. Она показывает другое. Убийце не обязательно состоять в организации. Достаточно вырасти в обществе, где ему заранее приготовлены аплодисменты.

Террористические движения похожи на похоронные бюро. Они не особенно интересуются человеком при жизни, зато после смерти мгновенно разворачивают флаги, печатают портреты и объясняют матери, почему потеря сына является большой национальной победой.

Потом начинается производство святого. Из молодого человека, который резал незнакомцев и, по словам односельчан, избивал собственную мать, сделали шахида. Представители местной власти его восхваляли. Семье обещали поддержку. Появились портреты, речи и вся та декоративная мишура, которой удобно прикрывать запах крови.

В мае 2023 года ЦАХАЛ снес дом Суфа в Харисе. Во время операции в солдат бросали камни. Но дом можно построить заново. Камни – вернуть на место. Добавить колонны. Повесить портрет. Получить дворец памяти. И теперь этот дом стал символом. Не могилы убитых. Не шестеро детей Тамира Авихая, оставшихся без отца. Не семья Михаэля Ладыгина. Не близкие Моти Ашкенази. Символом стал дом убийцы.

Потому что смерть невиновного человека плохо продается. Она слишком тихая, личная и настоящая. А шахид является прекрасным маркетинговым продуктом. Его можно напечатать на плакате, поставить на аватарку, назвать его именем улицу и использовать как рекламу для следующего восемнадцатилетнего мальчика.

Особенно трогательно наблюдать за европейскими защитниками этой индустрии.

Люди, которые не могут съехать от родителей из-за стоимости аренды, рассматривают дворец семьи террориста и продолжают рассказывать об угнетенном юноше, которому Израиль якобы не оставил никакого выбора.

Я представляю себе этого гуманиста. Ему тридцать восемь. Он пишет Free Palestine из своей детской комнаты. За стеной мать спрашивает, будет ли он ужинать. Он отвечает, что занят борьбой против колониализма, и просит не забыть постирать его носки.

А в Харисе стоят колонны. Крепкие. Каменные. Гораздо прочнее европейской логики.

Я слишком долго живу на этом свете, чтобы удивляться подобному лицемерию. Хотя иногда еще получается. Наверное, это мой последний вредный навык.

Я не верю, что каждый обеспеченный человек становится добрым. Не верю и в обратное, что бедность автоматически превращает человека в убийцу. Я вообще все меньше верю в удобные объяснения, потому что удобство обычно начинается там, где заканчивается честность.

Суф убивал не потому, что у его семьи не было крыши над головой. Крыша была. И стены были. И колонны. И работа была. И разрешение было. Выбора якобы не было. Кроме одного маленького выбора, который ежедневно делают миллионы бедных, злых, униженных и несчастных людей. Не брать нож. Но этот выбор слишком простой. На нем не построишь дворец. Не получишь статус шахида. Не соберешь аплодисменты университетских активистов, которые знают о Ближнем Востоке примерно столько же, сколько я знаю о разведении пингвинов.

Поэтому я снова называю имена.

Тамир Авихай.

Михаэль Ладыгин.

Моти Ашкенази.

Пока убийцам строят дворцы, нам остается хотя бы не позволять им присвоить еще и память.

Владимир СТАРОК