Об одной крови

– Я тоже, – согласился я.

Она взглянула на меня с изумлением.

– Я не говорю о присутствующих.

– И я тоже.

– Я француженка. Вы должны меня понять. Война…

– Понимаю, – сказал я равнодушно. Уже не в первый раз меня делали ответственным за преступления фашистского режима в Германии. И постепенно это перестало трогать. Я сидел в лагере для интернированных во Франции, но не возненавидел французов. Объяснять это, впрочем, было бесполезно. Тот, кто умеет только ненавидеть или только любить, завидно примитивен.

Эрих Мария Ремарк, «Тени в раю»

Было это больше двадцати лет назад.

В преддверии развода я выехала из просторного дома с видом на океан и перебралась в маленькую квартирку. Начался новый виток жизни, всему нужно было учиться и ко всему привыкать.

Потихоньку привыкла я к тому, что приглашать друзей и подруг можно, но вот шуметь нельзя, люди вокруг живут, а стены квартирные сделаны словно из бумаги. К тому, что на весь большой квартирный комплекс – две стиральные машины и одна сушильная и нельзя держать их включёнными после десяти вечера, люди ложатся спать, а машины громко работают… К тому, чтобы вообще жить потише.

В общем, сказала я себе, прощай, проклятый индивидуализм, и здравствуй, здоровый коллективизм! О соседях будем думать в первую очередь, а то ведь они могут что-нибудь куда-нибудь написать и потребовать себе другую соседку.

Но соседи мои новые никогда ничего и никуда не писали, даже если я выходила из берегов, приглашала народ и начинала шуметь сверх всякой меры. С соседями мне очень повезло.

Непосредственно подо мной жила коллега Э., преподавательница русского из нашего института. Жаворонок по сути и натуре, она стоически терпела мой ночной топот, хотя я и старалась ступать по возможности тихо, да получалось не всегда.

А на площадке у меня была только одна соседка, мы делили одну лестницу, и квартиры наши смотрели друг на друга. Знакомы мы были давно, со времён каких-то совместных тренингов и учёб в нашем институте. Она преподавала арабский язык, звали её Роуд, что в переводе с арабского означает я не знаю что, а в переводе с английского – «дорога», и, по её словам, студенты называли её Хайвей – «шоссе». Отношения у нас были ровными и хорошими: а чего им другими быть, не коммунальную же кухню мы делили.

В тот год пришлось мне привыкнуть не только к изменениям в собственной жизни, но и к новым реалиям вокруг меня. Случилось 11 сентября 2001 года. Обо всём, что произошло, я узнала утром, а потом отправилась на работу и приехала домой в шестом часу вечера, в чувствах весьма растрёпанных.

Только я поднялась по высокой лестнице и собралась открыть дверь к себе в квартиру, как дверь напротив открылась самостоятельно, а на площадку с криком выкатилась Роуд, полненькая и круглая, как колобок.

– Лина! Прости меня. Я так перед тобой виновата!

– Боже мой, Роуд, успокойся! В чём ты виновата?

Я, откровенно говоря, слегка перепугалась. Мало ли что, может быть, я с утра посмотрела телек, расстроилась и забыла закрыть дверь, а Роуд случайно забрела ко мне, сломала что-нибудь из моей новенькой и красивой мебели… Да ладно, ерунда какая, переживём!

Роуд между тем продолжала говорить:

– В том, что сегодня произошли такие страшные теракты! Такое… преступление против жизни людей, кровавое преступление! И ты, может быть, думаешь, что я причастна к организации терактов…

Я внимательно осмотрела Роуд с головы до ног. Организатор, однако… Невысокого роста, пожилая, полная, к тому же сильно прихрамывает на левую ногу. Сама рассказывала мне как-то: у неё проблемы с бедром, нужно операцию делать, а страшно. Да пока такая вот Роуд будет организовывать и устраивать теракт, все возможные жертвы не просто с места теракта, а вообще из города удерут, и как она со своей больной ногой их догонит? Получится не теракт, а сплошное недоразумение и разбазаривание денег.

– Нет, Роуд, я ничего подобного не думаю, – сказала я, стараясь говорить мягким и успокаивающим тоном.

– Даже если думаешь, но просто не хочешь мне сказать… Я сама тебе скажу. Я не террористка, я ничего с террористами не имею общего! Я христианка, не мусульманка. Поэтому я и из Египта уехала, христиане там не в почёте, а я хочу жить среди христиан.

– Я верю, Роуд. Я понимаю.

– Прекрасно! Ты ведь тоже христианка, да? Ведь ты из России?

Ну вот, как всегда, вопрос несколько неожиданный. Как всегда, отвечу по правде.

– Я еврейка, Роуд.

Лицо Роуд озарилось улыбкой и раскрылось, как цветок.

– О! Так это вообще замечательно! Евреи… дали нам Христа! Лина, позволь мне тебя обнять.

Я утонула на минуту в больших и мягких руках своей соседки.

– Роуд, – вздохнула я. – Ты расслабься, хорошо? Знаешь, а была бы ты мусульманкой, я бы тебя всё равно ни в чём не обвиняла. Мы ведь с тобой люди, верно? И это главное.

«Мы люди, люди, – думала я, входя в свою уютную квартирку, – нам хреново, но всё равно мы должны оставаться людьми. Тогда этот дурацкий мир вокруг нас устоит и не разрушится».

За двадцать лет мнение моё не переменилось.

Кажется сейчас многим, что страшно, очень страшно быть одной крови с палачами.

А я скажу: нет, не страшно! Не страшно быть одной крови, одной веры и даже одной страны проживания.

Страшно быть одной толпы. Не группы, не команды, не собрания единомышленников – толпы. Которая жжёт, убивает, выкрикивает что-то, не понимая слов. Которая постоянно и старательно ищет врагов среди людей.

Беда, что тем, кто в толпе, самим-то не страшно, их же много там, в толпе. Но испугаться нужно. И нужно заставить себя выйти из толпы. Поверьте, станет легче жить, не сразу, но станет.

«Не оставляйте стараний, маэстро, не убирайте ладони со лба…» Многие спорят о том, как же можно играть на скрипке и держать на лбу ладонь, что-то не то написал Окуджава!

Всё то Окуджава написал. Он писал о Божьей ладони на лбу Моцарта.

Не подставляйте, маэстро, лоб под мощные шланги водомётов, промывающих ваши мозги. Оставьте Божью ладонь на лбу. Будьте какой угодно крови, любого цвета кожи, любой национальности и страны проживания.

Но не будьте ни с кем одной толпы.

Лина БЛИК