Ночной визит

«Кто это шляется поутру? – подумал старик и бросил взгляд на напольные громадные часы. – Десять минут шестого… Уже вечер? Как же это? Ведь только встал…»

Все еще сильные руки уперлись в подлокотники и подняли тело из кресла. Колокольчик нетерпеливо зазвенел.

– Иду я! Иду! – будто кто-то за дверью мог его услышать. – Так! Вначале английский замок, потом засов, потом снять защелку, потом открыть второй английский…

Дернул дверь — не открывается. Еще раз оба английских прокрутил по часовой и против. Вот! Теперь можно открыть. Запоры тоже сын поставил от воров и непрошеных гостей… А что у него воровать и где эти гости?

Дернул дверь. Она приоткрылась, натянув дверную цепочку. Не выдержал и сказал пару слов о дураке, что богу молится. Снял цепочку и распахнул дверь.

На пороге стояла женщина лет шестидесяти. Немолода, но все еще красива. Темно-синее пальто почти до пят, руки в тонких перчатках, пальцы длинные, взгляд удивленный. Что-то смутно знакомое? Наверноe, коллега в прошлом или ученица?

– Здравствуйте, — она странно смотрит, будто вглядывается и пытается узнать…

– Вы что-то хотели?

– Простите, — сказала она и быстро, почти бегом, кинулась прочь. И не к лифту, а к черной лестнице.

Старик постоял, подумал и решил, что женщина просто ошиблась квартирой, потом закрыл дверь – и как учили: два английских закрыть, потом засов. Вернулся в комнату, вспомнил, пошел к двери: защелка и цепочка. Теперь все!

Захотелось что-то съесть. В холодильнике шаром покати, пусто не густо. Надо одеться и в магазин. Тут, за углом, сто метров. Но надо одеться… Надо одеться…

Вначале носки. Наклоняться трудно, но надо… Черт! На одном дырочка, и палец вылез. Смешно, а не пойдешь.

Еще десять минут на снять-одеть носки, потом штаны, подтяжки, еще пять минут, чтобы найти и надеть свитер, кепку и пальто. Надел и пошел к двери, взял ключи, сумку и понял, что все еще в тапочках. Снял пальто, сел на табурет в коридоре и задумался. Думал минут двадцать. За окном стало темнеть. Разделся, развесил все по местам – и на кухню. Чай был, была заварка и печенье «Привет». Старик вспомнил, как тайком от родителей делал сладкие бутерброды: снизу печенье, потом конфета «Ласточка» и сверху второе печенье… Он вспоминал, пил чай и улыбался. Часы пробили восемь вечера.

Звякнул колокольчик, немного глухо, и вместо «си» нечеткое «соль». Сын на гастролях в Европе и будет еще месяца два. Соседи уже лет сорок не ходят в гости за солью…

Старик обошел все комнаты и везде зажег свет, даже в туалете, потом подошел к двери, стараясь не ступать на скрипучие рассохшиеся половицы…

– Кто там?

– Филипп Андреевич… Это Нина… Кудасова.

Звякнули замки, потом отодвинут засов… Цепочка натянулась, дверь приоткрылась. За дверью стояла женщина, что заходила в начале шестого и потом убежала…

Цепочка звякнула, и дверь распахнулась.

– Что же вы стоите, Нина Кудасова? Проходите, а то опять убежите. С вас станется! Или вы хулиганите? Звоните и убегаете. Да?

Женщина постояла минутку, улыбнулась и решительно перешагнула порог квартиры.

– Здравствуйте, Филипп Андреевич! Я Нина Кудасова. Помните?

– Раздевайтесь, Нина, будем пить чай, а я буду вспоминать. Давайте я помогу.

Филипп решительно снял с нее пальто, повесил на вешалку. Шапку, шарфик и перчатки отобрал и положил на тумбочку. Положил и сразу вспомнил, что к чаю осталось два печенья и полголовки чеснока.

– Нина, побудьте за хозяйку. Я скоро.

Одевался быстро, легко. Пять минут – и вот уже носки, брюки мягкие вельветовые, полуботинки, свитер дурацкий с оленями, но такой теплый, пальто, кепка.

Ниночка усажена в кресло, а сам вперед, в магазин. Шел по улице и вспоминал: Кудасова, Кудасова… И тут как озарило!

Вспомнил и даже остановился… Ниночка Шефнер! Его студентка. Талантлива, пальцы пианистки, длинные, на полторы октавы… Чудо, а не девочка. Окончила консерваторию в восемьдесят шестом и потом потерялась где-то в Европе. Как он мог не узнать?.. А какая красавица! Мальчики за нею толпой ходили. На ее отчетных концертах не протолкнуться. Цветов, как у Мавзолея седьмого ноября…

Открыл дверь. Разделся. Взял сумку с продуктами – и в гостиную. Тишина. Ниночка в кресле. Уснула девочка. Филипп Андреевич пошел на кухню и вытащил из сумки бутылку красного вина, пару лимонов, мясную нарезку, кирпичик любимого бородинского, масло, сыр, печенье, набор пирожных. Стараясь не шуметь, обошел квартиру и потушил везде свет. Снова зашел в гостиную к Ниночке. Вспомнил, что на первом курсе она уже играла Шумана «Симфонические этюды». Талант и красота! Редкое сочетание. Тяжелые волосы, черные с синевой, обрамляли чуть смуглое лицо, словно чудесная рама. Ахматовский нос с горбинкой, чувственные полные губы, глаза большие, кажется, серо-зеленые. Нина очень нравилась ему, как всегда нравились таланты и красивые женщины. Но не показывал. Педагог и ученица. Банально. На выпускном сыграла Первый Рахманинова. Играла блестяще. Публика и оркестр долго аплодировали ей, не отпуская со сцены.

Прощались с ней грустно, впопыхах, в коридоре консерватории. Обнялись, и Ниночка внезапно заторопилась. Убежала так же, как и сегодня днем.

Старик зашел на кухню, нарезал лимоны, положил в вазу пирожные, смастерил с дюжину бутербродов, достал пару бокалов и открыл вино. Спиной почувствовал, когда Нина зашла на кухню.

– Простите, Филлип, заснула, только сегодня прилетела издалека. Там сейчас уже утро. В дороге не спала, планировала с агентом гастроли.

«А глаза у нее карие, — подумал старик, — очень красивые!»

– Садитесь, Ниночка Шефнер, будем чай пить!

– Вспомнили? Вспомнили! А я так давно хотела увидеть вас. В девяносто втором была в Москве и бегом бежала в консерваторию, а вы уехали в Зальцбург. Потом, спустя годы, увидела вас и не смогла подойти. Вы были с женой и сыном. Вот и сегодня пришла, но была уверена, что не увижу, и растерялась, когда вы открыли дверь. Потому и сбежала.

Нина рассмеялась. Филипп разлил вино.

– Давайте, Ниночка, выпьем за встречу! Прошло всего тридцать лет. Пора пить на брудершафт, а то я все к тебе на ты, а ты выкаешь. Не дело.

Выпили, поцеловались…

– Тебя девчонки называли Филом. В тебе было что-то американское… Я ревновала тебя ко всем женщинам, а когда ты был рядом, то мне казалось, что я не так говорю, не так выгляжу, не так смотрю… Прости! Прости! Это вино за меня говорит…

– Так хорошо, что ты зашла. Давно в доме гостей не было. Только сын между гастролями и все. Еще раз в неделю приходит женщина. Убирает, покупает продукты, готовит. Я почти не выхожу. Все мои любимые или ушли, или разъехались по миру от Канады и до Австралии. Все! Перерыв на поздний ужин. Чем богат!

Пока ели, говорили обо всем и ни о чем. Где были гастроли, о тех из прошлого, кого встречали за эти годы…

Вино выпито. Пришло время чая. Часы отбили двенадцать.

Сейчас квартира казалась Филиппу намного уютней, а свет торшера был таким мягким, интимным…

Старик встал, взял с дивана и подложил под голову Нины думку, а ноги укрыл теплым шотландским пледом. Она задремала, и ей показалось, что тишина выползла из углов комнаты и опутала пространство вокруг нее нежностью и грустью. Старик сидел на стуле, опираясь локтями о стол, время от времени поднося ко рту горящую сигарету. Дымок вился, поднимался вверх и растворялся в темноте — там, куда не добирался свет торшера.

Нина сквозь прикрытые веки наблюдала за Филом.Она никогда не прекращала любить его — такого замечательного, красивого, умного, ироничного.

В ее жизни было романы, но короткие и пустые. Дважды была замужем. Один — три месяца и второй — два года. Какие браки, если всегда в дороге. Надо было выбирать: семья или профессия. Выбрала профессию.

Нина открыла глаза.

– Фил, вот надо бы попрощаться — и в гостиницу… А как подняться, если так хорошо. Можно я тихо подремлю тут до утра?

– Ниночка, вот надо бы пойти поспать пару часов, а не хочу… Я не хочу спать. Хочу говорить, петь, играть! Есть немного коньячку и чай с пирожными. Женщина согласна?

– Женщина согласна!

Он так не хотел, чтобы она уходила. Чтобы так и сидела в кресле всегда! Но что он может ей дать, кроме лишней заботы. Он почти развалина, хотя и художественная. Вроде Колизея. Эдакое ретро для туристов. Заглянуть, посмотреть – и домой.

…Выпили коньячку, чай с пирожными. Поговорили о Мишке. Оказывается, она была на его концерте в Лондоне в Альберт-холле. Чудный мальчик! Высочайшая техника и чувство эпохи. Может быть, сегодня лучший джазовый пианист.

Разговаривая с ней, он будто что-то играл, перебирая пальцами по столу.

– Ты играешь ноктюрн Шопена?

– Что? А! Ты поняла по распальцовке. Я люблю этот ноктюрн. В нем много печали, как и у меня сейчас. Вот ты уйдешь в свой мир гастролей и музыки, а мне… А! Не будем о грустном. Давай еще по рюмочке коньячка с лимончиком?

– А давай!..

Часы пробили шесть утра. За окном темно и сыро, а в доме так тепло, так хорошо. С ним хорошо. Возраст взял у Фила свое, но глаза молодые, пальцы пианиста — легкие, стремительные. Эта бетховенская пышность волос… Он и сегодня красив!

– Филипп Андреевич, надо уходить. Может, еще посплю пару часов в гостинице, и днем встреча со шведским импрессарио…

Надя с сожалением выбралась из сладкого кокона — кресла. Вместе они вышли в прихожую. В абсолютной тишине он помог ей надеть пальто, шарф и шапочку. И так же в тишине обнялись. Каждый понимал, что если заговорит, то заплачет от бессилия перед разлукой или умрет здесь же, на пороге квартиры. Они стояли, обнявшись, сто лет. Сто лет и еще пять минут…

Дверь захлопнулась. Два английских замка, потом задвижка, защелка, цепочка… и тянущая, тоскливая боль в сердце.

Он так и стоял возле двери, когда громко и нетерпеливо зазвенел колокольчик чистым звуком «си»…

Александр СОКУР