Иосиф Бродский. «Поэт без книги»

Об И. Бродском существует больше книг и статей, чем стихов, им написанных. Но вдруг гадости о нем опять полились, как река нечистот в Бомбее. Когда клевету пишут старые окололитературные бабы, которых Бродский обделил романтическим шансом на короткое бессмертие, это понятно. Понятно, когда клевещут талантливые дряни вроде Дм. Быкова или поэты, забытые задолго до их кончины. Зависть к гению. Увы, появилось новое поколение завистников (завистниц), вдруг догадавшихся, что никогда писать так, как умерший Бродский, они не будут, а уж то, что, как о нем, о них говорить никогда не будут, это точно.

В загрязненном ручье под названием Facebook высветилось «шедевральное» эссе Н. Лаховской «Поэт без книги». Автор сообщила, что Бродский — вовсе не гений. Цитирую: «…я не могу принять Иосифа Бродского как великого поэта и уж точно не считаю его гением».

На вопль несогласия мне дали пощечину: «Вы можете молиться на Бродского сколько угодно, это ваше право. Но отказывать другим в праве иметь безупречный литературный вкус, не совпадающий с вашим…»

В чем же ее безупречный литературный вкус так не совпал с моим? Чем же девушку так разочаровал Бродский? Н. Лаховская: «Бродский не жил в книгах так, как живут в них истинные читатели. Он умен, но не велик. На мой взгляд, у Бродского лишь искусная имитация всеобъемлющей эрудиции. Он знал, как вставить латинское словцо или ссылку на Овидия, но часто — впустую, ради формы».

Главное, по ее мнению, он никогда книг в руках не держал: «Писатель или поэт, не читающий других, — это как человек, играющий на скрипке, но никогда не слушавший музыку. Чтение — это не просто «обогащение». Это внутренняя работа. Постоянный диалог».

Бродский не читал книг! И внутреннюю работу с собой не проводил! С какого партсобрания пришел этот бред?

Н. Лаховская, «Поэт без книги»: «Из воспоминаний Марианны Басмановой — главной музы Бродского — известно, что в юности он читал далеко не так много и глубоко, как это казалось со стороны».

Звоню в Питер самой старой своей (выросла в ее доме) подруге, художнице. Она и Марина Басманова с Академии художеств дружат. Как ни позвоню, они на телефоне: «Марина, подожди, Танька Менакер из Америки звонит». Только вчера она с ней разговаривала. У Марины 20 июля был день рождения. Родилась в 1938 году. Ух, 88 лет — и жива, хоть не совсем здорова, но по-прежнему красива. И сын Бродского, Андрей Басманов, с ней рядом.

«Слушай, — спрашиваю, — Марина когда-нибудь писала воспоминания о Бродском?» — «Никогда в жизни. Никаких воспоминаний».

Открываю во многом (но не всегда) достоверный ChatGPT: «Марина Басманова никогда не публиковала воспоминаний о Бродском и никогда не давала интервью о нем.

• Она принципиально избегала публичности.
• Считала, что ее личная жизнь — не предмет обсуждения, даже несмотря на то, что стала «М. Б.» в стихах Бродского.
• После разрыва с Бродским и особенно после его эмиграции она полностью ушла из литературной среды.

Басманова не оставила мемуаров, дневников, эссе, писем, предназначенных для публикации.

Ни одного интервью о Бродском — ни публичного, ни частного — не существует».

Итак, первая посылка эссе — смехотворная ложь, взятая из не существовавших никогда воспоминаний Марины Басмановой. Да она и познакомилась с Бродским, когда ему был 21 год. Он, читавший с четырех, за 17 лет над книгами, был уже начитан так, что хватило бы на класс филологов.

Следующая ложь: «Бродский не жил в книгах так, как живут в них истинные читатели. Он не носил в себе строки других ради сопереживания. И как бы ни была велика его слава, эта внутренняя глухота для меня непростительна. Потому что я верю: поэт — это прежде всего читатель».

Девушка, написавшая эту хрень, не только прозы Бродского не читала, но и биографии его не знает. Если кто-то и жил в книгах, это Бродский. Другой жизни не было. Его встречи с Ахматовой, ее ближайшим другом Надеждой Мандельштам были вокруг обмена книгами, в основном поэзии, и мнениями о них. Надежда Мандельштам в Москве, во время его визита в 1968-м, передала ему «еще одну» антологию современной западной поэзии. Ахматова в ссылку в Норенское отправляла ему книги и учебники по английскому.

В своих знаменитых двух томах эссеистики, в своих лекциях, даже в своей Нобелевской речи Бродский ни о чем почти, кроме прочитанных книг и об их авторах как своих учителях, не говорит. Он бесконечно обращается к поэтам — Мандельштаму, Ахматовой, Цветаевой, Фросту, Одену.

Отрывки из нобелевской речи Бродского:

«…В качестве собеседника книга более надежна, чем приятель или возлюбленная. Роман или стихотворение – не монолог, но разговор писателя с читателем, разговор крайне частный, исключающий всех остальных…

Роман или стихотворение есть продукт взаимного одиночества писателя и читателя».

Еще одна невежественная ложь в «произведении» Лаховской: «Американский литературовед Катерина Кларк вспоминала фразу, которая для меня звучит как приговор: «Я никогда не видела Иосифа с книгой. Он не читал».

Это такое же «достоверное», как и заявление о «воспоминаниях Басмановой». Тот же Chat GPT уверяет, что «во всех основных книгах Катерины Кларк нет упоминаний Иосифа Бродского — ни прямых цитат, ни анализа, ни даже кратких ссылок».

Объясняю. В отличие от советских университетов, где для всех преподавателей вместе была одна учительская, в американских университетах каждый профессор имеет свой офис. За исключением нескольких объявленных в расписании часов приема студентов, он остается один на один с очень обширной библиотекой заказанных книг, чтобы готовиться к лекциям. Он в этом офисе может не только заниматься сексом со студентками, но даже читать. И никто этого не увидит.

Чтение, как и писание, – интимный процесс, и на публике его осуществлять трудно. Хотя есть эксгибиционисты. Бродский, кстати, иногда с портфелем ходил. Интересно, что он в нем носил, кроме книг и тетрадей? Белье в стирку?

А как же публичные библиотеки, спросите вы? А там как в бане – все голые.

О нечтении Бродским книг позвольте предоставить слово ему самому, Бродскому. Биографическое эссе In the Room and the Half.

«Возвращаясь с работы, мать неизменно приносила в сетке с картошкой или капустой библиотечную книгу, обернутую в газету, чтобы та не испачкалась»; «Отец читает газету, я не двинаюсь с места, пока мне не скажут отложить книгу…»; «Опять ты читаешь своего Дос Пассоса? — она скажет, накрывая на стол. — А кто будет читать Тургенева?»

Вы представляете, как надо гурманить юноше в литературе, чтоб найти Дос Пассоса, которого в Совке не издавали с 1930 года?

Семья Бродского жила только книгами и вокруг книг. Иосиф был внуком петербургского книгоиздателя — Израиля Бродского. Его отец, сын книгоиздателя, был журналистом с двумя высшими образованиями. Мать, непрерывно читавшая, знала немецкий и французский, хотя (сталинские времена) скрывала это, чтобы не догадались о буржуазном происхождении. Те, кто жил в коммуналках с победившей властью быдла, знали, что даже разговаривать приходилось по-скобарски, чтоб в интеллигентности не заподозрили.

Пожалуй, ничто не выдает реального отношения Бродского к книге, как этот отрывок: «У меня был дядя, член партии и, как я теперь понимаю, прекрасный инженер. У него была замечательная библиотека… Я завидовал ему безумно. Помню, как однажды, стоя у него за креслом, смотрел ему в затылок и думал, что если убить его, все книги достанутся мне. … Я таскал книги у него с полок и даже подобрал ключ к высокому шкафу, где стояли за стеклом четыре громадных тома…»

Бродский о своей юности: «…Мы были ненасытными читателями и впадали в зависимость от прочитанного. Книги, возможно, благодаря их свойству формальной завершенности, приобретали над нами абсолютную власть. Диккенс был реальней Сталина и Берии. Романы больше всего остального влияли на наше поведение, и разговоры наши на девять десятых были разговорами о романах. Это превращалось в порочный круг, но мы не стремились из него вырваться.

По своей этике это поколение оказалось одним из самых книжных в истории России — и слава Богу. Отношения могли закончиться из-за того, что кто-то предпочел Хемингуэя Фолкнеру; для нас Центральным Комитетом была иерархия в литературном пантеоне. Начиналось это как накопление знаний, но превратилось в самое важное занятие, ради которого можно пожертвовать всем. Книги стали первой и единственной реальностью, сама же реальность представлялась бардаком или абракадаброй».

Less than One

Бродский из «Развивая Платона»:

 

Я хотел бы жить, Фортунатус, в городе, где река…

…Там была бы Библиотека, и в залах ее пустых

Я листал бы тома с таким же количеством запятых,

Как количество скверных слов в ежедневной речи,

не прорвавшихся в прозу. Ни тем более в стих.

 

В своей нобелевской речи Бродский просто говорит о том же самом нечтении, что и Лаховская. О нечтении: «Ни один уголовный кодекс не предусматривает наказаний за преступление против литературы. И среди преступлений этих наиболее тяжким является не преследование авторов, не цензурные ограничения, не предание книг костру. Существует преступление более тяжкое – пренебрежение книгами, их нечтение».

Безграмотная клевета Лаховской в «Поэте без книги» отсылает к знаменитым словам водопроводчика на суде над Бродским: «Стихов Бродского я не читал, но осуждаю». Разница между водопроводчиком и автором «Поэта без книги» в том, что тот стихов Бродского не читал, а она не читала его прозы. Но — осуждает.

Безупречного литературного вкуса, каким хвастает Лаховская, у Американского национального круга книжных критиков, к счастью, не обнаружилось: они признали написанную Бродским на чистом английском языке книгу Less than One лучшей литературно-критической книгой года в Америке. А как мог он критиковать книги, если он их не читал?

«Звание лучшей литературно‑критической книги 1986 года было присуждено сборнику эссе Иосифа Бродского Less Than One: Selected Essays Национальным кругом книжных критиков — независимой ассоциацией американских литературных обозревателей и рецензентов. Формально книга стала лауреатом премии National Book Critics Circle Award в категории «Критика» среди изданий 1986 года. Нередко это описывают более свободно — как признание сборника лучшей критической книгой года, однако точное определение заключается в том, что он удостоен премии NBCC именно в критической номинации».

У Нобелевского комитета также совсем не было «безупречного литературного вкуса» Лаховской. Увы, она разделяет мнение многих, не испытавших счастья читать прозу Бродского на английском, что Бродскому присудили Нобелевскую премию за поэзию на русском. На мой и не только на мой взгляд, русская поэзия, особенно XX века, на английский вообще плохо переводима. Даже убогий ChatGPT заявляет: «При переводе теряется до 70–80% художественного эффекта, художественной ценности стиха. Проза же сохраняет сюжет, характеры, структуру — ее легче оценивать международному жюри. Шведская академия должна судить автора в переводе, а поэзия в переводе — это уже другой текст».

Почитайте набоковский перевод «Онегина». Попробуйте перевести Маяковского. Переводчик не только должен знать язык, но и сам быть поэтом. А переводить Бродского нужно быть гениальным поэтом. Зная оригиналы, даже переведенные им самим его собственные прекрасные стихи, трудно проглотить, не подавившись.

Дело не в том, что только прозы Бродского вполне достаточно для Нобелевской, но не знающие английской литературы Бродского, крутящиеся только вокруг его русских стихов, судят его по ним, не посчитав, что из 37 лет творческой жизни 24 года он преподавал, писал и публиковался на чистом английском. Хотя, особенно первые годы в эмиграции, продолжал писать стихи на русском.

 

Вот из Америки Марине Басмановой:

 

В городке, занесенном снегом по ручку двери,

извиваясь ночью на простыне –

как не сказано ниже по крайней мере –

я взбиваю подушку мычащим «ты»

за морями, которым конца и края,

в темноте всем телом твои черты,

как безумное зеркало повторяя.

 

Таинство перевода всегда поражало. На моей полке четыре перевода на английский «Анны Карениной» — четыре разные книги. Лучший — Констанс Гарнетт 1901 года. Каждая следующая хуже предыдущей. Самый паршивый – последний. Книги американских писателей в переводах Риты Райт-Ковалевой казались гениальными. Курт Воннегут знал, что ее переводы были лучше того, что он написал. Да и неудивительно. Талантливым евреям печатать свои книги не давали. Превратившись невольно в переводчиков, они создавали свои шедевры на основе чужих книг. Увы, многие их переводы тоже печатались под псевдонимами, и даже сегодня неизвестно, кто реально переводил. После блистательных русскояычных переводов все эти Хэмингуэи, Стейнбеки, даже Джек Лондон, прочитанные в английских оригиналах, кажутся пастозными, бледными и плоскими. Кстати, английские эссе Бродского переведены на русский язык очень хорошо.

Последний перл Лаховской, которым я не могу не поделиться: «Знаете, я всегда подозревала, что вокруг имени Иосифа Бродского существует некая квазирелигиозная секта, но масштаб ее организационной мысли меня, признаться, восхитил».

Странно, но в эту «квазирелигиозную секту» поклонников Бродского вошел Нобелевский комитет. И хотя Лаховская утверждает, что Нобелевскую поэту дали только за, по ее мнению, посредственные стихи на русском, которых члены комитета и в переводе прочесть не могли, но присуждение Нобелевской премии Бродскому ChatGPT объясняет: «Бродский получил Нобелевскую премию по литературе в 1987 году за то, что Шведская академия назвала «всеохватывающее авторство, проникнутое ясностью мысли и поэтической интенсивностью. Бродский был признан за исключительную мощь его поэтического и эссеистического языка»».

А вот и от филологов: «Бродского считают эссеистом, равным поэту, потому что его эссе — это та же поэзия, только в другой форме. Он перенес в прозу все свойства поэтического мышления: ритм, метафизику, образность, этическую строгость, работу с временем. В результате его эссе читаются как «проза, которая думает стихами». Его эссе читаются как длинные стихотворения в прозе».

В «квазирелигиозную секту» поклонников Бродского также вошла Американская библиотека Конгресса, присудившая ему имя национального поэта-лауреата 1991-го и 1992 года. Поэт отблагодарил Америку потрясающей инициативой. С его участием была выпущена книга «Шесть американских поэтов» (Six American Poems) для бесплатного распространения поэзии в больницах, общественных учреждениях. Если раньше во всех тумбочках в отелях и гостиничках лежали Библии, то сейчас, спасибо ему, во многих лежат также томики поэзии.

Проза Бродского – это лучшее, что написано на английском в последней трети XX века. Большую часть своей творческой жизни, 24 года, Бродский был американским англоязычным литератором. Я бесконечно благодарна этому уродскому эссе, что оно меня отправило к книжной полке и позволило запредельную роскошь — перечитать первый том его эссеистики Less than One.

Статья Лаховской «Поэт без книги» только подтвердила как слова, увы, ушедшего любимого друга Саши Окуня: «Пишут сейчас все, а читают немногие», так и шутливые слова нашего общего с ним друга И. Губермана: «Я, наверное, еврей ненастоящий, ежели чего не знаю, то молчу». Увы, в этом смысле в еврействе автора шедевра «Поэт без книги» сомневаться не приходится.

Почему же меня так достал наглый в своем провинциальном невежестве текст о Бродском?

Зимой 1964-го бабушка послала меня покупать сборник рассказов Василия Гроссмана в книжный киоск на Восстания, 20, у здания суда Дзержинского района Ленинграда. Мы жили рядом на Восстания, 32. Неожиданная возбужденная толпа у входа в суд не давала пробиться к киоску. Я все же протиснулась, и в этот момент к дверям подъехал воронок. Из него вывели молодого человека без шапки, смотрящего мимо людей, в сторону, и провели в здание.

Молодой человек, которого в тот день привезли в суд, был Иосиф Бродский.

 

Уже в Америке Бродский сыграл странную роль в моих приключениях. Редакция газеты «Новая Жизнь», организовывала выступления литературных. знаменитостей для русскоязычной публики в Сан-Франциско. Кроме писания в этой газете скандальных статей, я еще выписывала чеки. Выписывала Довлатову, Аксенову и другим. Всем по 90 долларов. Бродский заехал в редакцию и, когда мы сидели за столом, я начала жаловаться по поводу трагической судьбы русскоязычного автора в эмиграции.  На что он, уже поднимаясь, глядя на меня сверху вниз, со знакомым мне по Ленинграду апломбом небожителя ахматовского круга процедил: «А кто вам сказал, что писать можно только кириллицей?» Упрекнув меня не столько словами, сколько нескрываемым и заслуженным презрением на лице и в голосе, он посеял во мне идею, что я должна писать по-английски.

Безумная эта идея привела меня к поступлению в университет SFSU  на отделение английской литературы и творческого письма. Профессиональное погружение в океан англоязычной литературы, а с ней в английскую и американскую историю привели к совершенно другому пониманию Америки с ее корнями в Magna Carta 1215 и Ветхом Завете, пониманию отсталости страны, из которой мы выбрались, а главное, уже тогда в 2002-2007 – к пониманию трагического будущего Америки, зараженной коммунизмом и захватываемой коммунистами с абсолютной неотвратимостью. Когда

отравлено образование – все остальное дело двух десятилетий.

 

Поэзии Бродского я в Совке почти не знала. После изгнания поэта Самиздат подсунул только заставившие задохнуться от неземной красоты звуков «Письма римскому другу»: «Нынче ветрено и волны с перехлестом./ Скоро осень, все изменится в округе» и коммунально-квартирную «Школьную антологию»: «Он сделал из шампанского салют».

Попав в отказ, я упала в другую реальность, ужас которой, как мне казалось, могли понять только те люди, которым, как моим друзьям и родственникам, отказывали в возможности закрыть глаза умиравшей матери или постоять у отцовского гроба.

Я, работая по ночам в кочегарке с крысами, находилась в той реальности, где дружинники врывались в дома и, обнаружив «наркотики» в туалете, отправляли людей, подавших на выезд из концлагеря «мира, социализма и труда», в лагерь, откуда они в лучшем случае через два-три года возвращались с голодным поносом.

Бродский через эту совковую реальность прошел. Аресты, суды, тюрьма, пытки в психушке, ссылка. В том самом 1985-м, сразу после смерти отца и матери, Бродский опубликовал одну из самых сильных своих вещей в прозе – Room and a half, «Комната с половиной». По силе и глухоте боли она может быть сравнима только с Василием Гроссманом. Я до сих пор не знаю такого текста в английской литературе, который бы заставил не бывших там это испытать, а переживших снова ощутить каменную боль в груди.

В эссе «Комната с половиной», In a Room and a Half, он пишет о своих умерших родителях: «Я пишу о них по-английски, ибо хочу даровать им резерв свободы; резерв, растущий вместе с числом тех, кто пожелает прочесть это. Я хочу, чтобы Мария Вольперт и Александр Бродский обрели реальность в “иноземном кодексе совести”, хочу, чтобы глаголы движения английского языка повторили их жесты. …

Писать о них по-русски значило бы только содействовать их неволе, их уничижению, кончающемуся физическим развоплощением. Понимаю, что не следует отождествлять государство с языком, но двое стариков, скитаясь по многочисленным государственным канцеляриям и министерствам в надежде добиться разрешения выбраться за границу, чтобы перед смертью повидать своего единственного сына, неизменно именно по-русски слышали в ответ двенадцать лет кряду, что государство считает такую поездку “нецелесообразной”. Повторение этой формулы по меньшей мере обнаруживает некоторую фамильярность обращения государства с русским языком. А кроме того, даже напиши я это по-русски, слова эти не увидели бы света дня под русским небом. Кто б тогда прочел их? Горстка эмигрантов, чьи родители либо умерли, либо умрут при сходных обстоятельствах? История, слишком хорошо им знакомая. Они знают, что чувствуешь, когда не разрешено повидать мать или отца при смерти; молчание, воцаряющееся вслед за требованием срочной визы для выезда на похороны близкого. А затем становится слишком поздно, и, повесив телефонную трубку, он или она бредет из дому в иностранный полдень, ощущая нечто, для чего ни в одном языке нет слов и что никаким стоном не передать тоже… Что мог бы я сказать им? Каким образом исцелить? Ни одна страна не овладела искусством калечить души своих подданных с неотвратимостью России, и никому с пером в руке их не вылечить: нет, это по плечу лишь Всевышнему, именно у него на это достаточно времени. Пусть английский язык приютит моих мертвецов. По-русски я готов читать, писать стихи или письма. Однако Марии Вольперт и Александру Бродскому английский сулит лучший вид загробной жизни…»

«Сынок, — повторяла мать по телефону, — единственное, чего я хочу от жизни, — снова увидеть тебя». Лишить мать возможности перед смертью увидеть единственного сына и заставить его 12 лет наблюдать материнские и отцовские страдания – сколько у Бродского было инфарктов? От четвертого, последнего, он умер в 55 лет. Его, даже находящегося на свободе, убили, издеваясь над его матерью и отцом.

Назовите поименно садистов, которые это делали, пусть, если они сами сдохли, их детям будет стыдно. Хотя яблоко от яблони…

Тема рабства и свободы проходит через всю Бродского эссеистику, через выступления в университетах, через Нобелевскую речь. О родителях: «…Ибо они родились и выросли свободными, прежде чем случилось то, что безмозглая сволочь именует революцией, но что для них, как и для нескольких поколений других людей, означало рабство».

Больше 2 тысяч лет еврей каждое утро читал молитвенник, где одной из важнейших благодарностей Всевышнему было то, что он не создал его рабом. Русскоговорящие евреи оставили иудаизм и Тору уже несколько поколений назад. Их церковью стала русская литература, а они — ее служителями. Кто в XX веке работал в русской литературе так преданно, как евреи? Русская литература стала их храмом до такой степени, что из-за невежества в иудаизме они даже потянулись креститься в православие.

Бродский, в отличие от забывших иудаизм старших и младших современников, даже не понявших, что они родились рабами, очень остро ощущал рабскую сущность социалистического государства. Все же его библейское воспитание создало в нем брезгливое отвращение к рабству и к социализму как его воплощению. Он, как его отец, как его близкие друзья, видел полную тождественность национал-социализма Гитлера и «интернационал»-социализма Сталина. Отец попросту на вопрос Бродского, какие лагеря были лучше, немецкие или советские, ответил, что предпочел бы умереть за 15 минут в газовой камере, чем за два месяца от голода и непосильного труда на морозе. О тождественности этих режимов Бродский был полностью осведомлен.

Он произнес в своей прозе «Надежда Мандельштам»: «…Почти как каждый россиянин ее поколения, она поняла слишком хорошо, что несущийся в будущее паровоз останавливается в концентрационном лагере или у газовой камеры. Ей повезло его избежать, а нам повезло, что она рассказала нам о его направлении…»

В своей нобелевской речи Бродский предупредил об опасности ставшего модным в США стаскивания людей к социалистическому «равенству», особенно в сфере образования: «Демократические принципы в сфере знаний ведут к уравниванию мудрости с идиотизмом».

«Русский опыт было бы разумно рассматривать как предостережение… Человек бесстрастный мог бы заметить, что в определенном смысле XIX век на Западе еще продолжается. В России он кончился; и если я говорю, что он кончился трагедией, то это прежде всего из-за количества человеческих жертв… В настоящей трагедии гибнет не герой – гибнет хор».

Почему же так взбесило меня эссе «Поэт (ха-ха) без книги»?

Никто не писал о поэтах и поэзии с такой страстью и глубиной, как Бродский. Никто так не знал книги и литературу, как он. Но для меня он, в своей поэзии предоставивший духовное убежище моему поколению, стал одним из апостолов нашего осознания свободы, увы, запоздалого. Он создал литературный памятник отказникам — трагедии и триумфу выхода из советского рабства евреев в XX веке. Плевок на его литературную могилу – личное для меня оскорбление. Я попыталась этот гнусный плевок стереть.

Татьяна МЕНАКЕР