День памяти бабушки
Моей удивительной бабушки, запуганной насмерть, раздавленной жизнью и властью, но даже в этом ужасе пытавшейся передать мне хоть что-то из своего еврейства.
На что она надеялась, когда водила меня на тайные празднования то Песаха, то Хануки, утверждая, что это день рождения очередного дальнего родственника? О чем мечтала, когда листала свой молитвенник-сидур, маленькую, карманного размера белую книжечку, густо усыпанную черными знаками, похожими то ли древнюю клинопись, то ли на рыболовные крючки?
– Это японский, бабушка? – спрашивала я, и она отвечала, грустно улыбаясь:
– Японский, японский.
– Ты в школе учила?
– В школе, в школе.
Вся ее семья уже давно была в Израиле, кроме старшего брата, исчезнувшего без следа в одном из литовских гетто вместе с женой и детьми. И другого брата, погибшего на фронте. На том самом фронте, на котором пропал под Москвой ее муж и на котором евреи, как говорили ей все вокруг, никогда не воевали.
О чем она думала, на что надеялась, как выживала на пенсию в 23 рубля после полувека тяжелого, бесконечного труда?
Мне кажется, она верила. Верила, что муж жив и когда-нибудь вернется, и бежала, задыхаясь, к двери после каждого неурочного звонка. И всегда останавливалась на секунду в крошечном коридорчике у зеркала: пригладить волосы, поправить воротник, ведь они не виделись столько лет, что он о ней подумает.
И верила, что рано или поздно если не она, то дети, если не дети, то внуки доберутся до далекой волшебной страны. Страны, где ребенку не нужно давать два имени: одно – для всех, другое – для своих. Где даже самые странные еврейские фамилии – не повод для насмешек. Где Пасху и Хануку праздновать принято и нужно. Где можно молиться в открытую своему древнему, суровому еврейскому богу, можно разговаривать с ним хоть каждый день. Где никто не посмотрит на тебя с любопытством и презрением, когда ты будешь говорить на идиш.
Она была права, как всегда. Мы все здесь. Все дети ее лежат в этой земле, все внуки, правнуки и праправнуки живут на ней, любят ее и защищают.
Всем еврейским, что есть во мне, я обязана бабушке. Все лучшим, что есть во мне, я обязана ей же.
Сегодня ей было бы 122 года. Немного больше, чем еврею отпущено. Намного больше, чем она прожила. Я недеюсь, что там, за чертой, она наконец нашла своего Бенче, и они смотрят на нас оттуда и тихо радуются вместе.
О. КРОМЕР
