Не забудем. Не простим

«Семь свечей во тьме» — документально-художественное эссе о семи людях, которые в тот день сделали нравственный выбор среди распада привычного порядка. Это истории о мгновении, когда человек остается один на один с решением: бежать, чтобы спастись, или встать, чтобы помочь другим, рискуя не выжить.

Координатор безопасности Инбаль Либерман поднимает одиннадцать защитников против шестидесяти боевиков. Генерал запаса Ноам Тибон прорывается сквозь огонь к сыну. Рахель Эдри девятнадцать часов поит захватчиков кофе и кормит печеньем, чтобы дотянуть до рассвета. Фермер Оз Давидян на изрешеченном пикапе пытается спасти сто двадцать душ. Су-шеф Бен Шимони снова и снова возвращается за незнакомыми людьми. Анер Шапира голыми руками выбрасывает гранаты из укрытия одну за другой. Бедуинский водитель Юсеф Зиадна отказывается от денег за спасенные жизни.

Все они — обычные люди, которые в час тьмы не стали ждать приказа. В основе каждой истории лежат реальные события, зафиксированные в журналистских расследованиях, видеосвидетельствах и показаниях выживших. Каждая глава — отдельная «свеча», отдельный порог выбора; вместе они складываются в менору — символ света, который не гаснет, даже когда рушатся системы и опаздывают армии.

 

Об авторе

Олег Юнаков по профессии архитектор информационных технологий, создающий системы, которыми пользуются по всему миру. Но многие годы его увлечением остается сохранение памяти еврейского народа, распространение знаний о нем. Он жил в Киеве неподалеку от Бабьего Яра и с детства интересовался историей этой трагедии.

25 декабря 2010 года в русскоязычном разделе «Википедии» он основал проект «Холокост», объединивший участников, которые стремятся писать и расширять статьи о Холокосте. Годом позже на площадке проекта возник одноименный портал, получивший грант от комплекса «Яд ва-Шем» и фонда «Генезис».

Сам Юнаков написал сотни статей о Холокосте и терактах в Израиле за последние десятилетия, а также все основные статьи о событиях 7 октября и их героях, среди которых «Резня на музыкальном фестивале в Реиме», «Резня на музыкальном фестивале Psyduck», «Резня в Нир-Озе», «Резня в Беэри», «Резня в Холите», «Резня в Нетив-ха-Асаре», «Резня в Кфар-Азе», «Резня в Яхини», «Резня в Кисуфиме», «Резня в Эйн-ха-Шлоша», «Резня в Алумиме», «Резня пенсионеров в Сдероте», «Резня на пляже Зиким», «Резня в Нириме», «Резня в Нир-Ицхаке», «Похищение семьи Бибас», «Обмен израильских заложников на палестинских заключенных (2023)», «Обвинение ХАМАСа в геноциде», «Сексуальное насилие во время нападения на Израиль 7 октября», «Дипломатические последствия войны между Израилем и ХАМАСом (2023)», «Бой израильских танкисток при Суфе и Холите», «Похищены из Израиля», «Израильские женщины в войне против ХАМАСа (2023)», «Использование „живого щита“ ХАМАСом», «Анер Шапира», «Рахель Эдри» и многие другие.

Кроме того, он сделал десятки тысяч фотографий по иудаике и выложил их в свободный доступ на «Викискладе», среди них снимки с выставки памяти 7 октября в Нью-Йорке и более семнадцати тысяч фотографий еврейских могил в десятках стран.

Надеемся, что материал будет интересен нашим читателям.

Светлая память всем погибшим. Да отомстит Всевышний за их невинно пролитую кровь.

 

Семь свечей во тьме: выбор во имя жизни

Седьмого октября 2023 года дороги Израиля стали развилкой.

Тысячи бежали от смерти. Единицы вышли ей наперерез.

Генерал и фермер, бедуин и су-шеф. Их объединяло не звание и не происхождение, а внутренний компас — тот, что в момент тьмы указывает направление к свету.

Семь историй. Одно решение — остаться Человеком там, где торжествовала смерть.

В тот день людей спасали не армии и протоколы, а личный выбор, принятый до приказа, исполненный вопреки инструкции, совершенный против инстинкта самосохранения.

Числа перестали быть счетом. Семь — завершенность. Двадцать пять — свет. Сто двадцать — жизнь.

Но выше всех чисел стоит «Пикуах нефеш» — спасение жизни.

 

Свеча первая: Инбаль. Дева у ворот

Инбаль Либерман открыла глаза. Через два дня ей должно исполниться двадцать пять. В то утро она стала искрой, от которой вспыхнуло мужество других и не дало тьме поглотить их дома. Проснулась она не от солнца, а от воя сирен. Сквозь надрывный голос системы оповещения прорвался и другой звук.

Выстрелы. Слишком близко.

Вскочила. Босиком по холодному полу — к оружейному шкафу. Не ожидая приказа, вскрыла его. Ключ дрожал в пальцах.

Десять месяцев назад ее назначили координатором по военной безопасности поселения. Она была самой молодой и первой девушкой на этой должности. Весь ее опыт — десять месяцев тишины.

Теперь счет шел на минуты.

Пальцы, вчера часами перебиравшие ткани в магазине, сегодня за минуту вбили одиннадцать других магазинов в автоматы — металл к металлу, щелчок затвора. Инбаль смотрела на лица одиннадцати человек и не думала, кто не вернется. Разместила людей в засады на стратегических позициях по периметру поселения. Приказала не включать генератор, чтобы ворота кибуца оставались закрытыми.

Спустя считаные минуты террористы начали врываться в Нир-Ам, но их встретил организованный отпор. Шестьдесят исламистов — против двенадцати защитников.

Инбаль держала винтовку так крепко, что руки онемели.

По рации доносились голоса координаторов из соседних кибуцев, а потом — только статический шум. Голоса гасли один за другим. Навсегда. Инбаль сжимала приклад сильнее, словно это могло удержать жизнь в Нир-Аме.

Эту пустоту она будет слышать годами. Но сейчас — только выстрелы.

Голос Инбаль по рации был ровным: «Позиции держим». Внутри — ураган. Секунду она видела себя со стороны: молодая девушка, еще недавно выбиравшая платье, теперь командует обороной. «Они прорвутся. Мы все умрем». Она взвела затвор. Продолжала стрелять. Сама убила минимум пятерых нападавших.

Три часа до прибытия армии. 180 минут. Каждую минуту выстрелы. Волна за волной боевики пытались прорваться к домам — и каждый раз отступали. У кибуца нашли двадцать пять тел исламистов.

Инбаль с жителями эвакуировалась в Тель-Авив. Девятого октября она отметила день рождения в тель-авивской гостинице. Приехал мэр Рон Хульдаи с тортом. Она сидела в номере, смотрела на свечи и думала о тех, кто не дожил до своих дней рождения.

Нир-Ам доказал: иногда между жизнью и смертью лежит один шаг — сделать то, что еще никто не велел. Это был единственный приграничный поселок без потерь. Десяткам кибуцев повезло меньше. Многим не повезло вовсе.

«Не будь Мерав, будь Инбаль» — так позже в публичной дискуссии о праве на самооборону был сформулирован ее выбор.

Девушка осталась запертой в своем кибуце, чтобы стать его щитом. В те же часы по всей стране сотни людей в ужасе смотрели на экраны телефонов, понимая: их близкие остались один на один с тишиной, которая страшнее любого крика.

 

Свеча вторая: Ноам. Шепот сквозь броню

В центре страны генерал-майор запаса Ноам Тибон, которому пошел 62-й год, увидел на экране телефона тревожное сообщение от сына-журналиста Амира — и не колебался ни мгновения: мудрость возраста заключалась в одном — ехать. Амир вместе с женой и маленькими дочерьми оказался заперт в защищенной комнате кибуца Нахаль-Оз — десятки исламистов ворвались в поселение. Вооружившись табельным пистолетом, Ноам Тибон вместе с супругой немедленно выехал из Тель-Авива навстречу смерти.

Он настаивал: жена остается. Она не спорила — просто открыла дверь и села рядом.

Пока они мчались на юг, Амир шепотом говорил отцу по телефону из темноты убежища: «Папа, я слышу их в гостиной… они стреляют в стены». Ноам ответил твердо: «Я в пути. Держись. Закрой девочкам рты». По ту сторону связи гремели автоматные очереди.

Блокпосты полиции пропускали только военных — зона боевых действий закрыта. Сегодня он в гражданском объехал заграждение через поле. Генерал-майор запаса стал нарушителем, потому что система не успевала за смертью.

По мере приближения к сектору Газа дорога разворачивала перед ними галерею кошмаров: здесь — догорающая машина с детским креслом, там — кровавые следы босых ног на асфальте, обрывающиеся в никуда. У кибуца Мефальсим они подобрали обезумевших молодых людей, бежавших с музыкального фестиваля в Реиме, где происходила резня. Тибон посмотрел на юг — туда, где за стеной сидел Амир с внучками. Потом на лица на заднем сиденье. Развернул машину. Отвез их в укрытие. Продолжил путь к сыну.

Ноам Тибон наткнулся на солдат «Маглана», окруженных врагами. У дороги лежали убитые, годящиеся ему в сыновья.

Генерал-майор подобрал каску и автомат. Каска пахла потом и порохом. Он надел ее и сражался как рядовой. Каска чужого сына защитила его на пути к своему.

Когда бой стих, он отдал жене джип, чтобы повезла раненых в больницу. Сам продолжил путь к кибуцу пешком.

В Нахаль-Озе Тибон присоединился к смешанным силам спецназа и регулярных частей. Они шли от двери к двери. Каждый дом — отдельная пытка неизвестностью: кто за порогом, живые или мертвые. И все это под непрекращающимся огнем.

Спустя восемь часов после того первого сообщения, пройдя через дороги, полные смерти, Ноам Тибон наконец постучал в бронированное окно убежища. Он не кричал. Просто сказал: «Амир, это папа». Голос не дрогнул. Руки — тоже. Но в груди что-то разжалось — страх, копившийся восемь часов. С другой стороны трехлетняя внучка ответила: «Дедушка здесь». Ноам прижался лбом к холодному стеклу. Секунда. Две. Открыл дверь.

Кибуц к тому времени был завален телами. И этот шепот за стеной стал для семьи воскрешением. Но для Ноама миссия не закончилась — до полуночи он координировал эвакуацию четырехсот жителей Нахаль-Оза, которые все это время прятались в убежищах.

Генерал приехал за тремя — вывел четыреста.

Пока Ноам прорывался сквозь огонь, в темноте убежища его невестка Мири совершала свой подвиг. Десять часов она удерживала трехлетнюю Гали и полуторагодовалую Итай в полной тишине. Без света, без еды, без воды. За стеной ходили террористы. Мири шептала дочерям: «Ваша миссия — молчать». Девочки не издали ни звука. К четырем часам дня они были на грани истощения, но продолжали молчать.

Генерал Тибон достучался сквозь броню убежища голосом отца. Но в Офакиме, куда армия еще не успела прийти, другой женщине пришлось строить иную крепость — там, где единственным оружием стали не пули, а тепло кухонного стола.

 

Свеча третья: Рахель. Трапеза на пороге ада

Накануне Симхат Торы Рахель Эдри легла спать с простыми мыслями — завтра купить торт мужу Давиду, которому исполняется 68. Но утро перечеркнуло все планы.

Пока небо расписывалось белыми линиями ракет, по земле хлынула смерть в человеческом обличье. В Офаким хамасовцы ворвались в 6:45, убивая встречных. Им противостояли лишь несколько вооруженных гражданских и солдаты в отпуске.

Пятеро боевиков разбили окна дома Эдри. Звон стекла, крики, хруст осколков под ногами. Они уничтожили телефоны и взяли супружескую пару в заложники. Автоматы, гранаты, ракета. У исламистов была смерть на выбор.

Давиду приставили автомат к виску. Палец на курке. Секунда. Другая.

Террорист улыбнулся — и опустил ствол. Пока.

Рахель шепнула мужу: «Если мы умрем, держись за мою руку».

Один из них играл гранатой над головой Рахели — подбрасывал, ловил, смеялся. Проверял, дрогнет ли она. Рахель видела палец на чеке. Один рывок — и все кончится. «Давид. Эвьятар. Внуки. Три причины против смерти».

Она спрятала дрожащие руки за спину и улыбнулась.

Тишина готова была лопнуть, как струна.

«Хотите кофе?» — спросила Рахель на арабском.

Захватчики растерялись — они не знали, что вошли в крепость, где правила мать.

Один из них смотрел на нее долго. Потом сказал: «Ты напоминаешь мне мою мать».

«Я и есть как твоя мать, — ответила Рахель. — Я помогу тебе. Что тебе нужно?»

Рахель начала разговаривать с ними. Зажгла пламя на плите — в день, когда огонь запрещен. «Пикуах нефеш», подумала она. Спасение жизни выше всех законов. Насыпала зерна в турку — рука дрожала, они просыпались на стол. Собрала, бросила в воду. Включила огонь. Пламя дрогнуло, как ее пальцы на спичке. Вода закипала очень медленно. Принесла печенье — арабское, с финиками и орехами, желтое от куркумы и масла. Пекла его ранее для праздника.

Исламисты заставили ее сначала откусить — боялись яда. Убедившись, что угощение безопасно, они расслабились. Боевик взял печенье, понюхал, откусил. Крошки упали на автомат, лежащий у него на коленях. Запах свежезаваренного напитка наполнил дом, где еще минуту назад витал только страх.

Каждый глоток, сделанный врагом, был минутой, купленной для ее детей. Захватчики пели, пока Рахель отвлекала их беседой. Все это время она про себя повторяла «Шма Исраэль». Даже в туалет ее сопровождал автоматчик.

Через несколько часов полиция пошла на штурм. Один враг был убит, другой ранен. Рахель моментально поняла: раненый товарищ может взбесить захватчиков — они убьют заложников. Она перевязала раненому руку, остановила кровотечение, напоила водой. Добавила, что он заслужил награду, попросила передать консервированные ананасы и кормила его, пока тот не заснул от усталости.

Ее сын Эвьятар, полицейский, стоял в группе захвата под окнами собственного дома. Он знал, что родители внутри с боевиками, и был готов к штурму, понимая риск. Рахель тоже знала, что сын там, и именно поэтому изо всех сил тянула время, кормя убийц.

К четырем часам дня они снова занервничали. Рахель безошибочно определила причину — голод. Она снова принесла еду.

Напряжение спало.

Постепенно, насыщенные едой и изможденные многочасовым бдением, хамасовцы теряли бдительность.

Только в два часа ночи полиция провела финальную операцию. Инспектор Эвьятар сообщил коллегам планировку дома. Рахель молча показала ему на пальцах: пятеро.

За время в плену Рахель соврала лишь раз: когда «гости» нашли вещи ее сыновей-полицейских, она сказала, что те давно уехали в Америку. Ложь ради жизни детей.

После девятнадцати часов в плену супруги Эдри обрели свободу. Сутки Рахель не могла говорить. Горло не слушалось — улыбки выжгли голос.

В Торе праматерь Рахель названа «матерью, плачущей о детях своих». Рахель Эдри кормила тех, кто пришел убить, — чтобы спасти жизнь.

Давид умер через несколько месяцев. Сердце не выдержало девятнадцати часов. Его рука разжалась в руке Рахель.

Кухня Рахель стала последним рубежом обороны. Оружием — кофе и печенье. Она кормила смерть, чтобы жизнь дотянула до рассвета. Те, у кого не было защитных стен, сражались на открытых полях Негева. Там кончался домашний уют, и начиналась пыльная колея пикапа Оза Давидяна — машины, ставшей единственным ковчегом среди огня.

 

Свеча четвертая: Оз. Ковчег в пыли

Фермер и адвокат Оз Давидян выехал из мошава Маслюль на своем пикапе, получив отчаянное сообщение от сестры: ее сын был на фестивале Nova и просил о помощи. Под сиденьем лежал личный пистолет. Оз знал эти земли как никто другой — тридцать лет развозил зерно по этим дорогам, помня каждую скрытую тропу.

Доставив племянника в безопасное место, Оз мог вернуться домой. Но телефон в кабине разрывался от звонков: родители видели детей по геолокации, но не могли до них дозвониться. Оз брал трубку и, перекрывая шум боя, давал им единственное, что мог: «Я ищу вашего сына, я его найду».

В то утро все машины мчались прочь от границы, и только пыльный пикап Оза упрямо шел в обратную сторону. Рыжая пыль Негева ложилась на лобовое стекло, смешиваясь с копотью пожаров, пока он рейс за рейсом прорывался через засады под огнем. Каждый раз пятнадцать километров в одну сторону. Фермерский грузовик, обычно возивший зерно, превратился в ковчег. Его семья в эти часы сидела в укрытии, не зная, вернется ли он.

Запах горелой резины и пороха висел в воздухе. Руль был липким от пота. Педаль газа вибрировала под ногой — старая подвеска, привыкшая к весу пшеницы, скрипела под тяжестью спасенных людей. В какой-то момент Оз принял вооруженных палестинцев за солдат ЦАХАЛа. Завязался разговор. Секунда — и по его машине открыли огонь. Пули простучали по металлу как град. Чудом никто не пострадал.

Видеорегистратор запечатлел дорогу смерти — трупы, сгоревшие машины, хаос. В пятый раз Оз понял: он умрет здесь. Это не страх — просто знание. Как фермер знает, что урожай погибнет без дождя. Но продолжал ехать. Потому что на шестом рейсе его ждали люди. И на седьмом. И на двадцатом.

Наткнувшись на шестерых боевиков с заложницей, Оз не растерялся — схитрил, прикинувшись мусульманином, и убедил отпустить женщину.

В ослепляющем хаосе того утра Оз Давидян мчался навстречу гибели, которой не ждал, от рук тех, кого он спасал. Его пикап, покрытый рыжей пылью и изрешеченный пулями, в дыму пожаров стал неотличим от машин, сеющих смерть. И тут судьба занесла над ним руку «дружественного огня».

Но внутреннее чутье подсказало решение: Оз развернул над кабиной флаг Израиля. Клочок бело-голубой ткани стал единственной броней — не защищал от свинца, но останавливал пальцы защитников на курках. Теперь Оз был виден всем: и тем, кто молился за него, и тем, кто жаждал его крови.

Флаг хлопал над кабиной — мерный стук ткани о металл, как метроном среди выстрелов.

Не раз Оз сталкивался с нападавшими и в перестрелках из своего пистолета убивал их. Когда пули в пистолете закончились, он взял автомат убитого. Патроны кончились снова — впереди стреляли двое. Он ответил единственным, что осталось: вдавил педаль в пол и сбил их.

Во время одной из вылазок он подобрал в поле генерала запаса Яира Голана. Вдвоем они начали записывать имена спасенных, превращая хаос в список живых.

Лишь когда опустилась полная темнота, Оз Давидян совершил последнюю поездку. За двадцать опасных вылазок он вывез из ада 120 душ. Для ста двадцати семей старый фермерский пикап стал ковчегом, что проплыл сквозь огонь и вырвал их из лап вечности.

На тех же дорогах смерти оказался и Бен.

 

Свеча пятая: Бен. Последний танец в песках

Тридцатиоднолетний су-шеф и успешный предприниматель в ресторанном бизнесе Биньямин (Бен) Шимони родился в поселении Дугит в Газе. В 2005 году всех евреев выселили оттуда в попытке примирения с палестинцами. Восемнадцать лет спустя он вернулся в Газу, чтобы спасти жизни.

Бен приехал на фестиваль утром седьмого октября и после начала обстрела позвонил маме с просьбой отвести всех в убежище. Уворачиваясь от пуль, он добрался до своей машины. Глядя смерти в глаза, он остановился и подобрал четверых незнакомцев. Среди спасенных была Амит Шалит, позже рассказавшая о случившемся.

Шоссе 232 стало ловушкой. Бен выбрал немыслимый маршрут: по бездорожью, минуя засады. Доставив людей в Беэр-Шеву, он мог считать миссию выполненной — четыре спасенные жизни.

Но Бен не поехал домой. Его умоляли не возвращаться. Он вернулся.

Прибыв на место бойни, он втиснул в салон еще пятерых незнакомцев. Запах пороха въелся в обивку. Страх обрел запах. Бен вывез их из пространства, в котором жизнь теряла цену. Девять спасенных. Машина была в пыли и крови, мотор перегрет.

Но Бен знал: там, в дыму, остались еще люди. Знакомая Гайя прислала координаты GPS: «Прячусь под кустом». Потом — второе сообщение: «Не едь. Ты не выживешь».

Брат умолял: «Остановись». Лучший друг Том: «Не возвращайся».

Бен знал: они правы. Девять жизней — это подвиг. Вернуться третий раз — безумие. Он посмотрел на развилку. Руки на руле дрожали. Все тело кричало: домой. Он закрыл глаза. Выдохнул.

Северо-восток — к жизни. Северо-запад — к Реим.

Развернул на северо-запад. Нажал на газ.

В его машине не было своих и чужих. В третий раз он ехал туда, где кончались дороги. Забрал троих. Осталось последнее место. Брату отправил сообщение: «Если не я, то кто?» — и двинулся обратно за другом.

Машина попала в засаду у кибуца Алумим. Его невеста Джессика слышала по телефону голос Бена: «Что это, террористы?» Потом крики: «Едь, едь!» Выстрелы. Тишина.

Автоматная очередь прошила кроссовер насквозь — металл рвался под грохот криков. Биньямин Шимони и Гайя Халифа погибли мгновенно. Роми Гонен ранили, захватили в плен — она провела 471 день в Газе до того, как ее освободили. Офир Царфати, отмечавший на фестивале 27-й день рождения, убит в плену. Хоронили трижды — исламисты возвращали тело по частям.

Они стреляли не чтобы остановить — чтобы уничтожить.

Тело Бена нашли через пять дней.

Джессика все это время не ела и не спала.

На руке его лучшего друга Тома теперь замер фирменный смайлик Бена и слова: «7.10.23. Продолжай танцевать на небесах». Эти слова остались жить на коже. «Если не я, то кто?» — спросил Бен в своем последнем сообщении, и вопрос остался звучать в тишине полей Реим, напоминая, что истинный танец продолжается до тех пор, пока жива верность другу.

Две тысячи лет назад раби Гилель произнес: «Если не я за себя — кто за меня? И если не сейчас — то когда?»

Бен мог не знать этой цитаты. Но он жил ею.

Бен Шимони погиб в движении, до последнего нажимая на газ. Девять душ стали девятью мирами, за которые он заплатил своим. Для Анера и его друзей последним рубежом стал тесный бетонный куб дорожного убежища — неподвижный, где невозможно было бежать. Можно было только стоять.

 

Свеча шестая: Анер. Семь вдохов перед вечностью

В пятницу вечером Анер Шапира с другом Хершем Гольдберг-Полином поехали на фестиваль в Реим. Ночь они провели под звездами, под музыку. Утром музыка сменилась автоматными очередями.

Когда началась атака, они вместе с двумя десятками людей укрылись в полутемном бетонном кубе убежища без дверей. Анер первым заговорил. Представился, успокоил всех: скоро прибудут военные. Оценив обстановку, понял — в это замкнутое пространство враги будут бросать гранаты. Он предупредил остальных о своем плане и встал у выхода, сжимая «розу» из разбитой бутылки. Херш посмотрел на него — тот самый взгляд, которым друзья обмениваются раз в жизни. Без слов. Я понял. Я с тобой. Анер кивнул.

Двадцатидвухлетний парень мог бежать, но не сделал ни шага.

Когда в убежище полетели гранаты, Анер голыми руками начал выбрасывать обратно. Они бросали их не хаотично — ждали. Одна. Слушали крики. Ждали тишины. Следующая. Охотились на звук. На признаки жизни. Анер понял: они не уйдут, пока всех не убьют.

Третью. Пятую.

РПГ оторвал Анеру руку.

Секунду он не понимал, откуда хлещет горячее — потом увидел культю. Боль пришла волной, пыталась накрыть с головой, утопить сознание в крике. Он стиснул зубы до хруста. Дышал сквозь сжатые челюсти — короткими рывками, как загнанный зверь.

Очередная граната. Он выбросил оставшейся рукой.

Семь раз подряд Анер переадресовывал смерть — обратно тем, кто заказал ее с доставкой. Гранаты в его руках становились бумерангами вечности.

Восьмая разорвалась в его руке.

Видеорегистратор автомобиля зафиксировал эти последние мгновения — немое свидетельство того, как один человек стоял между жизнью и смертью двадцати других.

Анер погиб.

Его друг Херш выжил — сам наложил жгут из футболки на культю руки. Взяли в плен.

Август 2024 года, тоннель Рафиаха. Херш казнен за несколько дней до освобождения.

Родители Анера, Шира и Моше, не знали о судьбе сына — государство не успевало считать мертвых. Но вскоре им стали звонить спасенные — один за другим, чтобы рассказать о подвиге их мальчика.

Анер был талантливым музыкантом. После его гибели друзья нашли в его телефоне пророческую запись: «Если придется уйти, я уйду красиво». Семь гранат стали семью нотами его последней композиции — исполненной не для аплодисментов, а для тишины тех, кто выживет.

Семь гранат. Семь нот. Семь спасенных жизней.

Анер Шапира остался в своем бетонном кубе навсегда, превратив тесное убежище в памятник. Но пока одни стояли насмерть в тени бетона, другие прорывались сквозь свист пуль на колесах. Для водителя Юсефа рубежом обороны стал не порог убежища, а лобовое стекло микроавтобуса, за которым ждали спасения десятки испуганных душ.

 

Свеча седьмая: Юсеф. Кровь не берет серебра

В шесть утра водителю Юсефу Зиадна позвонил постоянный клиент, Амит Хадар, которого он привез на фестиваль накануне. Он умолял о помощи. Юсеф бросился к своему белому микроавтобусу — островку света среди огня.

Приблизившись к Реим, Юсеф услышал звук, который нельзя спутать ни с чем, — свист пуль над головой. Инстинкт бросил его в канаву вместе с пассажирами. Земля под щекой — горячая, пыльная. Он лежал, прижавшись к асфальту, и чувствовал, как сердце колотит в ребра. Секунда. Две. Встал. Побежал к автомобилю. Несмотря на смертельную опасность и советы развернуться, он продолжил путь.

Вместо четырнадцати человек, на которых рассчитан салон, Юсеф втиснул около тридцати испуганных и раненых людей. Он знал эти края — каждый поворот. Выбирал проселки, объезжал трассы, где исламисты устраивали засады.

На проселочной дороге автобусик застрял в песке. Юсеф вышел, начал откапывать колесо. Кто-то из раненых попытался помочь. Юсеф отстранил его: «Сиди. Ты уже достаточно сделал — выжил». Через минуту выбрались. За ним, как за ведущим, выстроилась колонна машин — водители доверились его маневру по грунтовым тропам, где навигаторы молчали, а он помнил каждый изгиб пустыни.

Когда Юсеф довез переполненный микроавтобус до израильского блокпоста, полицейские на секунду заколебались — бедуин за рулем, тридцать человек в салоне. Оружие качнулось в его сторону. Пассажиры-евреи начали кричать и закрывать Юсефа собой: «Он спас нас! Он наш!»

Спасенные дрожащими руками протягивали ему деньги за бензин, за саму жизнь. Юсеф отталкивал деньги, глядя на них как отец: «Разве отец берет деньги за жизнь детей?»

В этом жесте не было гордости — в нем жил древний закон, который старше денег и границ. Позже, когда он получит Медаль гражданской доблести из рук президента, он скажет просто: «Мы один народ». Но в то утро на пыльной дороге он был не просто гражданином, он был щитом для тех душ, чью цену он отказался назвать.

В те же часы четверо братьев Аль-Кринави из Рахата совершали свои рейсы между фестивалем и кибуцем Беэри, спасая десятки людей. Юсеф был не один, но каждый ехал по своей дороге к одной истине.

Пока он спасал чужих, боевики ХАМАСа убили его племянника Абд ар-Рахмана Зиадны на пляже Зиким и захватили четверых его родных из кибуца Холит.

Об этом он узнал позже.

К тому времени Юсеф уже вез третью группу, отталкивая деньги.

Его двоюродного брата Йосефа Хамиса Зиадна с сыновьями Йосефа Хамзой, Билалем и дочерью Аишей увезли заложниками в Газу. Впоследствии Билала и Аишу смогли освободить из плена, а годами позже тела Йосефа и Хамзы обнаружили в туннеле.

После того как о подвиге Юсефа написали газеты, ему позвонил человек, назвавшийся представителем ХАМАСа: «Ты спас тридцать евреев. Мы до тебя доберемся». Юсеф не скрылся.

Спустя годы Юсеф признавался журналистам: он до сих пор слышит крики с фестиваля Nova. Боится темноты — той самой, что когда-то скрывала его от террористов. Пережитое не отпускает. Но когда его спрашивали, поехал бы он снова, Юсеф молчал секунду — и кивал.

 

Тень за светильником: Вивиан. Мосты из пепла

В это утро координаторы безопасности многих кибуцев полагались на инструкции: они верили, что армия придет быстро, а их задача — лишь недолгое сдерживание.

В Беэри Арик Крауник действовал по протоколу: обнаружив врага, он поднял тревогу и бросился к воротам в одиночку, пытаясь закрыть ворота и сдержать противника. Но фатальная верность правилам обернулась трагедией: винтовки отряда хранились в центральном арсенале, ключи от которого были лишь у Крауника и его заместителя Илана Вайса. Оба пали в первые же минуты боя. Лишившись командиров и доступа к оружию, защитники Беэри оказались безоружны перед сотнями террористов. Более 130 жителей кибуца погибли.

Средь более тысячи двухсот погибших седьмого октября оказались и те, кто считал врагов соседями и годами строил мосты.

Вивиан Сильвер, основательница движения Women Wage Peace, много лет возила больных детей из Газы в израильские клиники. Она всю жизнь искала «Цэлем Элохим» — искру Божью в каждом. Но седьмого октября эта искра превратилась в губительный пожар.

Ее останки опознали только через пять недель — с помощью анализа ДНК. В сгоревших руинах поселения нашли обугленный список — имена тех самых детей, которых она спасала. Рядом — детский рисунок. Подарок от тех, чьи отцы, возможно, принесли в этот дом огонь.

В тот день столкнулись два мира. Один возводил смерть в культ. Другой был готов на все, чтобы спасти.

Семь порогов. Ворота кибуца. Окно убежища. Разбитый дом. Дорога смерти. Развилка. Убежище без дверей. Блокпост. Семь человек встали там, где другие прошли бы мимо. Порог — не граница. Выбор.

Семь свечей горели — и осветили путь тысячам. Семь выборов.

Пока есть те, кто встанет у порога, вместо того чтобы бежать, менора не погаснет.

Спасший одну душу спасает весь мир.

Семь имен. Сколько еще не названо.

Но эти семь — горят.

Олег ЮНАКОВ