Бутылка «Смирновской»

Люди, которые ходили в загранку, выглядели нарядно, как иностранцы. Антон носил белые джинсы Lee, белую водолазку, черный кожаный пиджак и черные мокасины, о которых мама говорила: «Как масло». Антон курил головокружительно ароматные Marlboro, всегда держа руку немного на отлете, чтобы были видны часы Seiko 5, золотой перстень и сама сигарета с вьющимся над ней дымком.

Когда мы говорим «моряк», мы представляем себе капитана в фуражке и белом кителе с золотыми пуговицами и его помощников, стоящих на капитанском мостике, оглядывающих в бинокль сверкающую на солнце морскую даль, или людей в промасленных спецовках, работающих в гудящем и вибрирующем от напряжения машинном отделении. На худой конец простых матросов в тельняшках – «майнай помалу!», – направляющих опускающиеся в трюм сетки с грузом. Антон был барменом.

Каждый раз, когда он возвращался из рейса, дом наполнялся яркими коробками и пакетами. Из хрустящей бумаги извлекались наборы шариковых авторучек каких-то космических цветов, плащи болонья, белые нейлоновые рубахи, пестрые отрезы кримплена с неописуемым рисунком, календари с фигуристыми женщинами в купальниках. Все это предназначалось, как говорил мой брат, «на школу». В смысле на продажу. При чем здесь была школа? Не знаю.

Наблюдая за выгрузкой всего этого барахла, я тайно мечтал получить джинсы. Настоящие джинсы цвета индиго, перестроченные толстой желтой ниткой, с выстроченной буквой W и заклепками на задних карманах. Wrangler. Пацаны называли их Врангелями. Однажды я не выдержал и рассказал Антону о своей мечте. Не специально, просто разговор за столом зашел о джинсах, мама сказала, что на толкучке сейчас хорошо идут клешеные Super Rifle, а он сказал, что это г…но штаны, а настоящие джинсы — это 501-й Lеvi’s, и все американцы носят именно их. И вот тут я не сдержался и сказал, какие мои любимые. Я ничего не просил, просто сказал. А он сказал: «Эти – дорогие», что как бы подтвердило верность моего выбора. И дало понять, что рассчитывать на такой подарок я не должен. Но каждый раз, когда он приезжал, я ждал, что случится чудо.

Антон вспоминал о моем существовании только при встречах. «А-а, это ты?!» Задавал какой-то никчемный вопрос типа того, какие у меня оценки в школе, я отвечал, что нормальные. На том наши разговоры и заканчивались. Всем своим видом он показывал, что занят очень важными, просто жизненно важными мыслями и ему не до меня. Мысль у него была одна – он хотел купить собственное жилье.

Мы вчетвером жили в небольшой двухкомнатной квартире, а он хотел свою, в которую, как говорила мама, он мог бы привести приличную девушку.

Для этого он сначала должен был приобрести развалюху на Мельницах или на Молдаванке. Затем следовало найти какого-то алкаша с комнатой в городской коммуналке, за которую тот не вносил квартплату годами и которого соседи грозили выселить. Антон должен был произвести с ним обмен развалюхи на его комнату, рассчитавшись с его долгами и еще «дав пару копеек на лапу», чтобы он продолжал пить и не возвращался по привычке по старому адресу. Такие случаи бывали. И тогда уже комнату в коммуне он должен был выменять, снова с приплатой, на отдельную квартиру, в которую он уже мог привести приличную девушку.

На следующий день после возвращения Антона из рейса в доме начиналась деловая суета, появлялись незнакомые люди. Они говорили: «Мы от Люды» или «Мы от Феликса», после чего их вели в родительскую спальню, где стояло зеркало-трельяж, перед которым они примеряли то, за чем их послали Люда, Феликс или еще кто-то. Некоторые женщины, купив что-то или только порывшись в вещах, потом еще подолгу сидели с мамой, пили кофе или курили, обсуждая привезенные тряпки. Эти женщины были морячками, в смысле женами моряков, или спикульшами, которые перепродавали купленное у морячек на толкучке.

Вырученные деньги мама клала в специальный пакет из желтой бумаги и делала запись в блокнот для учета проданного. После того как очередной покупатель покидал нашу квартиру, Антон, если он был дома, нервно закуривал и спрашивал маму: «Ну, что там у нас на кассе?» И она, взяв свой блокнот, отчитывалась. Им нравилось считать. Каждый пересчет приближал их к заветной цели.

Отец в этой торговой атмосфере чувствовал себя неловко. Когда Антон был дома, он обычно задерживался в своем радиоателье. Иногда и я приходил к нему после школы, мы обедали в пельменной, потом я устраивался за тем же столом, где он ремонтировал приемники или телевизоры, и делал домашние задания или читал. Запах моего отрочества – запах канифоли, плавящейся под горячим жалом паяльника.

Если погода была хорошая, отец предлагал мне подышать свежим воздухом, и тогда мы шли на бульвар. Здесь, устроившись на скамейке, он закуривал. Внизу за каменным бордюром и темными кронами деревьев находился порт. Нам были хорошо слышны его звуки: движение железнодорожных составов, лязг сцеплений между вагонами, вздохи выпускающего пар паровоза, свистки, скрежет кранов, крики грузчиков. В темноте видны были двигающиеся огоньки портовых буксиров, и время от времени перекрывал все продолжительный звук пароходного гудка. Иногда я просил отца рассказать о войне, но его рассказы не казались мне героическими. На фронте он был старшиной взвода гвардейских минометов – «катюш». В атаку из окопов не ходил, не забрасывал гранатами вражеские дзоты, не бил немцев из снайперской.

– На приборной доске была такая рукояточка, под ней кнопки, – рассказывал он о своей машине. – Если хотели помотать фрицам нервы, то рукоятку вращали медленно, чтобы она нажимала по одной кнопке. Нажмешь, снаряд улетел к ним. Подождал, пока он там у них рванет, следующую кнопку нажимаешь. А перед наступлением, конечно, крыли их залпами. Мало им там уже не было. Отстреляемся, едем на новое место. Фронт двигается, мы за ним. Осенью тяжело бывало, весной. Дождь, грязь, машина буксует, пока вытащишь ее из этого болота, глотку сорвешь.

Он воевал на «студебеккере», и в этом слове было такое же очарование, как и в словах Super Rifle или Wrangler.

У отца был друг-фронтовик, дядя Виталий Тихоплав. Тот воевал в пехоте. И по его отношению к отцу я понимал, что отец что-то недоговаривает о себе. Один раз они вспоминали какую-то операцию, и дядя Виталий сказал многозначительно:

– Артиллерия – бог войны. – И добавил уже для меня: – А твой батя воевал не в простой артиллерии, а в ре-а-ктивной. Ты понял?

– Нет, – признался я.

Дядя Виталий засмеялся.

– Реактивная артиллерия – это страшная вещь. Не знаешь, и лучше не знать.

Мать, кажется, была благодарна нам за наше отсутствие. Когда мы приходили домой, Антон обычно был у друзей, а когда возвращался он, мы уже спали. Когда он, стараясь не шуметь, раздевался и укладывался, я слышал его сладковатое от выпитого дыхание.

Но один раз мир изумительно ярких вещей, который окружал моего брата Антона, отступил и поблек. Это произошло, когда к нам в гости приехал мой кузен Семен. Он был сыном родного брата отца – дяди Гриши. Тот умер от рака легких вскоре после войны, и я знал о его существовании лишь по фотографиям.

Семен был высок, красив, у него были замечательно умные карие глаза, бархатный голос и заразительный смех. Он слыл донжуаном. По окончании Щукинского училища он приехал из Москвы в Одессу и работал в Русском театре. Из негромких разговоров родителей, не предназначавшихся для моих ушей, я знал, что у него бурный роман с известной актрисой, и об этом романе говорил весь город. В театр ходили посмотреть на них. Зрителей волновала их запретная близость – актриса была старше Семена, и она была замужем за большим начальником, поэтому Семену в конце концов пришлось перебраться в другой город.

Его приезд к нам совпал с очередным возвращением из рейса Антона. Снова папа ходил по городу в поисках зеленого горошка и майонеза для салата оливье. Варившиеся в большой кастрюле копыта для холодца наполняли квартиру тяжелым – не продохнуть – запахом. Мама молола мясо, которым она начиняла сладкие красные перцы, раскатывала коржи для торта, взбивала крем. Стол накрывали белоснежной скатертью, из серванта доставали сверкающие гранями хрустальные бокалы и пузатые рюмки для водки. Перед приходом гостей отец перелил купленную им «Московскую» с зелено-белой этикеткой в пустую бутылку от «Смирновской», когда-то принесенную Николаем. Яркая – красная с золотом – американская этикетка не просто украшала стол, она делала все застолье рангом выше. Антон, конечно, знал об этом трюке.

Стол был прямоугольным. Отец с матерью устроились на одном конце, братьев посадили на другом. Они были дорогими и почетными гостями, все остальные должны были ими любоваться. При этом они были не просто родственниками, они олицетворяли всем своим видом достижения нашей семьи: один бороздил мировой океан, другой выходил на высокую столичную сцену. Один был во всем нарядном, заграничном, его постоянно окружало облако дивного благоухания, в котором аромат одеколона мешался с ароматом настоящих американских сигарет. Второй был сам по себе красавец, и самый простой черный костюм, белая рубашка и черный галстук смотрелись на нем так же стильно, как они смотрелись на Марчелло Мастроянни. Общая приподнятость настроения даже не допускала мысли о том, что костюм его отечественного производства, а рубашка «Дружба» – китайского, а не итальянского.

Когда гости расселись, папа взял свою праздничную бутылку, налил Семену первому, потом остальным и, подняв свою стопку, сказал:

– Ну что, Сеня, оцени американский продукт!

Семен поднес стопку к носу, потянул легко ноздрями, потом показал бровями, что, мол, да, тут есть над чем подумать, и затем очень ловко опрокинул ее в себя. Взгляды всех сидевших за столом замерли на нем. А Семен деловито понюхал ломтик черного хлеба, потом подцепил из хрустального блюдца бронзово-черную шпротинку, аккуратно разделил ее вилкой пополам, закусил и, шморгнув выразительно, заключил коротко, но с чувством:

– Это – водка!

И я клянусь, что в этот момент и мой папа, и моя мама, и Антон, прекрасно знавшие, что именно только что выпил Семен, всем своим существом уверовали в то, что просто черт его знает каким фантастическим образом в его стопке оказалась самая что ни на есть «Смирновская», а не наша отечественная горилочка за три шестьдесят две.

– Постой, это вот, – очнулся от гипноза Антон. – Так это же это… это вот…

Но его уже никто не слушал, звенела посуда, со всех сторон слышны были реплики: «Да-а, хорошая водочка!», «Америка!»

– Молодец, Антон, – сказал, хитро подмигивая ему, дядя Виталий. – Если бы не ты, когда бы мы еще «Смирновскую» попробовали!

Похвала не просто заставила замолчать Антона, он сжался, увял. То ли ему стало неловко за то, что он был участником этого розыгрыша, то ли действительно смутился от того, что мог бы принести домой бутылку «Смирновской», да не принес. Ну что ему стоило? Ведь он был моряком загранплавания! Мариманом! Богачом!

После застолья Семен устроился с настоящей американской сигаретой у открытого окна и подозвал меня. Понизив голос и бросив быстрый взгляд в сторону моих родителей, он поинтересовался, не начал ли я уже курить. Меня бросило в краску. Он засмеялся, потрепал меня по волосам. Он смотрел на меня, и взгляд его был светлым и радостным, как взгляд человека, который вкусно поел, в меру выпил и находится в теплой компании родных людей. Потом он стал рассказывать, что сам начал курить «бычки», которые бросали под ноги возвращавшиеся с войны офицеры. Он с приятелями ходил на железнодорожный вокзал смотреть на них. Они приезжали из Германии, Польши, Румынии – веселые, уверенные в себе, в новеньких кителях, сверкающих хромовых сапогах, с медалями, с красивыми чемоданами. Какими сказочными героями они им казались! Покорителями Европы! Потом он рассказывал, как в студенческие годы подрабатывал на папиросной фабрике. Как надевал на смену спортивные шаровары, чтобы набить их пачками «Сальве» – для себя и друзей. Он смеялся и подмигивал мне, как сообщнику:

– А что делать, курить хочется, а денег – ни копья!

Как я хотел в эти минуты, чтобы именно Семен был моим родным братом, чтобы он жил рядом со мной, рассказывал свои озорные истории, сверкал глазами и смеялся. Но он уехал в тот же день во Львов, где получил место режиссера. Мы с отцом пошли проводить его «до угла». На прощание он обнял меня и чмокнул в макушку, оставив облачко сладкого хмельного дыхания и острое чувство потери, пустоты, которую невозможно было заполнить никакими красивыми этикетками и обертками.

Да, так-то вот, а яркая этикетка «Смирновской» в конечном итоге поблекла и стерлась от мытья, без нее бутылка потеряла всякое очарование и только благодаря завинчивающейся крышечке осталась в доме. Мать долго еще использовала ее для подсолнечного масла.

Вадим ЯРМОЛИНЕЦ