Двор из одесского детства

Луна поднималась над Городом и над морем, пьяной и грустной была сегодня луна Одессы, она лила в окна одесских двориков свой серебристый свет, воздух был теплым, густым, настоянным на ароматах степа и моря, одесситы, плененные ее тихой грустью, ощущали давно забытый покой, как будто навсегда и бесповоротно чухнуло отсюда извечное Зло, с регулярным постоянством наведывающееся в Одессу. Роскошная, пышнотелая, полногрудая томная Ночь, окруженая игривыми тенями вечера, пришла в родной город со стороны моря, опустилась на дворы Молдаванки и заснула, бесстыдно раскинувшись в них своим бесподобным телом. Звенели гитары, воспевая магию ночи, полную секретов, тайн и соблазнов, в тенях деревьев от луны прятались влюбленные парочки, над ними с крыш, мяукая, ржали жлобского вида кошки, стонала гитарными аккордами ночь, все вокруг было полно чувственного очарования, слышались звуки гармони, все казалось призрачным и нереальным, сотканным как будто из сна.

Обычный одесский двор на Госпитальной, 28. Ничего сильно разного не было в людях этого двора, лишь лица и голоса, душа была едина, она на всех одесситов одна, поскольку все они — один родной двор.

Нас воспитывал двор, уча не сгибаться, не быть жлобом, стоять до конца, учил жизни, дружбе, учил до конца оставаться человеком. Двор учил нас говорить; он всегда полнился разговорами за жизнь, дружеской руганью, смехом и человеческим теплом, мы никогда не теряли своей приветливости и умения относиться с юмором ко всему — этими самыми ценными и уникальными качествами одесситов всего мира. Здесь болтали, ели прямо во дворе, за общим столом, заключали всякого рода гешефты, резались в карты и домино, праздновали праздники, свадьбы, дни рождения и навеки провожали всем двором. Двор был одной большой мишпухой — одной большой родней.

Наташа. С ней мы познакомились в парке Ильича, она ходила на танцы с братом, а я — со своей сестрой; пока те танцевали, мы висели на заборе танцплощадки с обратной стороны. Раз-другой — и я подружился с этой интересной и чудной пацанкой, мелкая имела еще тот характер и за все могла сказать свои пару слов.

Уже прошло лет сорок после детства, и мы сидели с ней во дворе на стульях, вынесенных из хаты ее родителей, и вспоминали. Затихли оголтелые черти, кишевшие на съемных квартирах. Настала ночь — и время говорить с тенями прошлого при свете призрачной луны.

— Или, Олежа, не помнишь ты лето в Одессе? — говорила Наташа. — Когда из раскрытых навстяжь окон доносится шкворчание жареной рибы, аромат борщтя, одуряющий запах плацынды, компота и завернутой в небесные ароматы шарлотки. Голод не тетка, гонит тебя домой. Прямо со стеклянного графина с ручкой ты пьешь розовый компотик из вишни, а левой рукой мечешь в рот котлеткес. Бабушка Зельда орет: «Халамидница, сядь, поешь как человек! Ты меня до болезни Бодкина доведешь своей едой!» — но ты продолжаешь накидывать в рот. Божественные котлеткес тают в роте, бабушка Зельда готовила их не для жевать. Вот так начиналось мое лето в Одессе!

— С утра дворничка подметала и бризгала водой, и по двору разливалась утренняя свежесть. Пацаны с утра уже долбили по мячу, а баба Соня весила белье и орала на них: «Фулиганы! Да я здесь каждый камень в войну воевала! Я вам дам, байстрюки, чистое биле мячом зашмыргать!» Она хватала подперку с под белья и гнала нас ею на улицу. Мы боялись ее и кричали: «Шухер!» — начал вспоминать и я.

— Все проходили через нас, дедушка говорил, что у нас самая лучшая квартира, она ровно посередине двора стоит. С чего начиналось утро. Осик выходил весить белье. И начиналось… «Ты сатри, какой хороший мальчик, он все белье весит. Ой, какой хороший мальчик!» Мама его тоже очень хорошая была, тетя Женя (на Прохоровской в аптеке работала), и папа его, дядя Петя. Осик был человек-оркестр, он играл очень красиво на аккордеоне, на скрипке, на трубе, его слушал весь двор. Это он во всем виноват, из-за него мне купили аккордеон и в пять лет заставили меня на нем играть. Дедушка нашел мне Татьяну Шмулевну — училку, и она приходила меня учить. Я так не хотела. И начала просить, шоби мне купили пианино. Тогда дедушка договорился со мной, что я выучу пару песен играть на аккордеоне. И я играла, а весь двор пел, особенно баба Оля, она сидела возле окна нашей спальни на кусочке от крыши сарая и шила себе юбки. А злая стервь Цилька сидела на стуле во дворе (еще та была с√ка). А потом подошла моя драгоценная бабушка Зельда. Пришла и говорит дедушке: «Миша, ты это слышал, у нее талант!» Репертуар был «багатый»: «Всюди буйно квитне Черемшине», «Если б я был султан», «Вийди коханая, працею зморена»… Наверное, меня около года мучали. А пианино так и не купили. Да я и не просила…

До Наложных пришла женщина с тортом. Пилившая мимо дворничка тормознула и, воткнув указательный палец руки не первой свежести в немалую грудь женщины с тортом, спросила: «А вы до кого, мадам, с тортом?» — «Как найти третью квартиру, Наложные здесь живут?» — «Вам вот, между здесь и там. А ви кто им будете?» — «Как жаль, шо вы так спешите, а то бы я вам рассказала», – ответила женщина с тортом. Дворничка, вкурив, шо та явно не с Крижополя, тут же потерялась. Ты помнишь дворничку?! Она садилась у ворот, запирала их в десять вечера, и черти студенты, шо жили на квартире, для попасть во двор башляли ей полтинник с рыла.

— А я нашей дворничке, покупая семачку, вместо десяти копеек давал рубчик без сдачи со словами: «Спасибо, мать». Она не узнавала меня, она была пидслепувата и глухенька и имела зарплату 60 рублей. А дядя Вова Наложный, Вова-подводник, он почти не пил, но, выпив, брал гармошку и давал гастроль, он пел: «Из белой акаций, из гроздем душистым». «А-А-Алещя щярил на баяне, шумел, гремел из посудою шалман, в диму табачном, в сумрачном тумане, пел песню старый одесский шармаган». Весь двор подпевал ему и танцевал.

— А в нашем хлебном, — Наташа аж всхлипнула, — булочки по три копейки и бублики-семитати! Мы резали их по экватору и мазали маслом, вкуснятина! А лудить-паять сковородки-кастрюль, а стекольщики — за вставить стекла, точильщики — точить ножи-ножниц, а звенело утро веселыми колокольчиками, и двор просыпался от воплей: «Млако!», «Масло!», «Смиттана!», «Хлеб!», «Фотожен!», а дядька с ручным колоколом и криком: «Смитье!»

Наконец приходил старый Ицка из своим лысым попугаем и прелестной внучкой, шо имела за счет своего детского очарования (дитю все кидали на карман рубчик) подарки больше дедушкиного заработка с Кешиного счастья за пять копеек, и кричал во весь двор: «А вот счастье! Кому счастье? Кеша, сунь хобот в поднос, виними этой королеве ее счастье, таки она его дождалась!» А потом радиоточка нервно пикала как не в себя сигналами точного времени и объявляла: «Московское время — 12 часов», и двор затихал до вечера, погружаясь в послеобеденную дрему.

— А помнишь, как еще не женатый на Мушке Толя влюбился в продавщицу из кулинарии на Степовой угол Госпитальной? Толя заходил в кулинарию, становился в углу и глядел на эту предельно честную и скромную в свободное от работы время женщину, как голодный на кошерное сало. Когда он влюблялся, можно было гасить свет! Как только его глаза в обмороке падали на ее грудь, Толя пропадал для мира, глаза его стекленели, он переставал что-либо слышать, в углу рта появлялась струйка слюны, руки его начинали ритмично сжиматься и разжиматься — в общем, это была любовь. Она могла перекрыть своей грудью Босфор! Это она в 47 году выкормила ею и поставила на ноги Государство Израиль. Она была богиней груди. На эту необъятную свою грудь приняла она голову Толи, успокаивая на ней его волнение, пыл, жар и трепет его влюбленного сердца. Она жила на Таирова в шестнадцатиэтажке, и когда она его нагнала, он, стоя под ее балконом, пел серенады: «Вийди на балкончик, ты мой симпомпончик, вийди на балкушечку — ты моя кукушечка!», пускал ракетницы и фейерверки. Он плакал, он говорил мне: «Это не женщина, Олежка, это роскошь! Катастрофическая роскошь! Она просто катастрофа!» — а он таки знал толк в природных явлениях.

— Я помню сакраментальную фразу мадам Фраерзон: «Хорошо пристроилась в жизни только Маринка с 8# двора, став проституткой». Мне кажется, она завидовала ей.

— А помнишь, как мы с нашими, твоим братом и моей сестрой, ходили в паркилича на танцы, они танцевали, а мы висели на заборе танцплощадки, ожидая их?! А цепные карусели, морожено и газвода?!

— А Фаечка, добрая одинокая баба Фая, робкая и кроткая, тихо таявшая в одиночестве, как свечка, жила в своей каморке, спала, завернувшись в какие-то шмаття, она все время говорила сама с собой и черт-те знает с кем. Тихая и кроткая, она никому не причинила зла, прошла по жизни как цветок и в один день увяла…

— А твоя мама, Наташка, тетя Нина! Целыми днями бегала как белка в колесе: кто-то просит одолжить денег, кто-то просит присмотреть за детьми или поухаживать за больным. Она бесплатно лечила всех и от всего, все окрестные кошки приходили до нее и всегда находили шо покушать, она давала советы и выслушивала жалобы, помогала сводить несводимые пары, наблюдала за влюбленными и решала неразрешимые цурес. Целый день она хлопотала, а бедный дядя Коля скучал по ней, он постоянно грыз ее, говоря: «У тебя шо, дома нет, шо ты как подвеянная во дворе живешь, зайди домой, полежи, телек посмотри, жена, я уже не помню, как ты выглядишь».

— Да, это каждый день нашей прекрасной тогда жизни! К нам приезжали каждое лето москвичи (на море), как обычно, и Ленка-москвичка была на 7 лет меня старше. Очень смешно, и слезы радости воспоминаний просто текут. Как было весело, по-настоящему, радостно. А разговоры! Двор у нас хороший был, веселый. Все знали, кто, куда, откуда, с кем и когда. Мы и сейчас всегда всех вспоминаем, кто в какой парадной, на каком этаже жил. Ленка не могла выговорить имя моей бабушки. Она не могла выговорить в имени Зельда мягкий знак, и плюс кацапский акцент.

— Все уехали в 70-х годах. А я сейчас на Новый год к детям когда еду, три недели за кордоном — и все, меня уже накрывает. Возвращаюсь домой. Не наше это все. Чужое.

— Любка моя в Сиднее живет, подруга детства, приезжала постоянно ко мне. Яник в Германию уехал, шо жил в 90-м номере, Сашка Церр в США, жил в одиннадцатом, через дорогу. Нас много было.

— Катька в Австралии, Толик тоже, иногда встречаются, готовят кролика в казане — пьют, едят и плачут, зовут меня к себе. Катька сейчас миллионерша, поднялась с помойки, но не скурвилась. Ежик с 55-го двора в Африке, коров таскает на своем вертолете, пьет по-черному и грязно матерится. Баренбоймы с Цмиговичами на Сицилии, держат отели в горах, был у них, до них даже мафия боится сунуться, добрейшей души люди, — эхом вторил ей я.

— А как мы ходили на пляж с Леночкой-москвичкой к Желтому камню. Она была красивая блондинка, большой бюст, очень видная девица. А мы (лет 13–14), пацанки еще, ей очень «помогали» с женихами общаться. Подсели к ней на пляже два немца, настоящих, и начали шпрехать. А мы с подружкой Аннушкой купались и не видели. Вышли с моря — и началось. Ленка как перепуганная тикала от них почему-то. А мы забили им свидание на Пушкинской, возле универмага. Они спросили, что ей принести, что подарить, типа что она любит, я им и говорю: наша Леночка любит раки. А раки любила я!!! Мы ей это не сказали, догнали ее по лестнице в Лермонтовском переулке и говорим: «У тебя сегодня свидание на шесть вечера». Ты бы видел этот сияющий унитаз! Сколько было у нее радости! Быстро на третий троллейбус — и домой. И что ты думаешь, они таки да, принесли ей кулек, полный вареных раков. Прикидываю, сколько с них в «Черном море», в ресторане гостиницы, за тех раков бабок содрали. И это было все! Конечно, из-за запаха гулять по городу нарядной она уже не могла. Где-то через час она была дома, бросила тот кулек с раками и расплакалась. Потом смеялись над таким свиданием, запомнилось надолго. Сейчас она боится, бедная, даже по телефону мне из Москвы позвонить, нельзя, бо мы теперь враги…

— А как мы любили все друг друга. Это же наша жизнь была, это все наше!

— Очень жаль твоих золотых, Людочку и ее Светланочку, которая так рано ушла. Такое страшное горе!

— Да солнце, они кусок моего сердца, вырваны по живому. Когда Света умерла, я долго не верил, просто не мог поверить и не поверю никогда. Никого у меня не осталось.

— Я потеряла три года назад своего родного брата Шурика, и невозможно в это вообще поверить. Мы очень любили друг друга, самые близкие, он даже до пятидесяти лет не дожил. Он тоже, как и ты, в 103-й школе учился. Это горе меня сильно прибило, чувствую, что замкнулась конкретно, жить не хотела. Вынуждена теперь просто ездить за кордон и обратно домой, иначе сойду с ума от своих мыслей и воспоминаний. Мне легче, когда я читаю твои рассказы. Пиши больше. Просто у тебя все как у меня было. Спасибо тебе!

Напротив нас, дверь в дверь, жили тетя Аня и дядя Фима.У них не было своих детей, и они меня очень любили. Каждый вечер зимой я шла к ним в гости. Мама кутала меня в большой теплый платок. А они мне совали много вкусных конфет в две руки. А еще дядя Фима был хорошим фотографом, на его портретах были только его жена, тетя Аня, и я. До сих пор эти красивые профессионально сделанные портреты есть у меня. Дядя Фима родился на Эстонской, прикидываешь себе тот райончик?! А когда женился на тете Ане, пришел к нам во двор жить у своей родной тети Поли (напротив нас). Баба Поля, увидев, кого он привел в хату (Анечку из Краснодара), сказала: «Вибей мене двери вместо этого окна (показала ему на окно из спальни на улицу), чтобы я вас не видела!»

А с другой стороны за стенкой с нами жили дедулины приятели-соседи Донары, дядя Яша, тетя Бася и их три дочки: Клава, Света и Белла. Дядя Яша до нас часто приходил, дедушка писал ему какие-то документы, потому что Яша тогда был директором Привоза, а писать и читать он не умел!!! Он только умел считать. И скажи мне, пожалуйста, это не кино?! Директор Привоза не может писать!!! Яша Донар был человек богобоязненный в дни отдыха от торговли. Он всегда говорил моему дедушке: «Миша, пусть коммунисты берут себе горы и леса, а нам оставят гири и веса!» Яша очень любил «читать» книги. Мамин брат ему каждый вечер после работы заходил и читал. А дядя Яша взахлеб слушал! Дядя Яша был безграмотный гений торговли!

Я сегодня звонила мамуле с папулей, так мои мне сказали, что дома уже готова гифелте фиш, холодец разлили по тарелочкам и даже кого они угостят!

— Наташка, какой же красочный, душевный и удивительно родной мир наших людей и дворов Одессы! Это тысяча и одна одесская ночь! Наши дворы золотые! Я обожаю их!

— Ой, я не могу, Олежа, плачу. Ты уникальный. Такие, как мы, нигде не пропадем. Думаю, все у тебя будет хорошо. Пройдемся мы с тобой еще по Дерибабушке нашей, медленно, не спеша.

— Ту нашу жизнь только мы знаем, любим и помним. Я никакого иного детства себе не пожелал бы…

Все в Одессе наступает внезапно. И рассвет наступил внезапно, как только так же внезапно закончилась ночь. Утреннее небо было кристально голубым, и расхристанная правда во весь рост нарисовалась им на небосклоне. И так же, как всегда, была она с похмелья и грязна.

Два человека, связанные узами памяти, общей эпохой и одним на двоих родным Городом, всем самым крепким, что есть на свете, узами крепче крови, два из последних осколков грандиозной мозаики великой Одессы, люди-легенды… Сидели, обнявшись, и плакали как дети, вернувшись мыслями в прошлое. Они глядели в прошлое, в наш старый двор, а в нем, возле колонки, в облаке смеха, визга и брызг воды, беспечно и счастливо резвились наши друзья, голопопая малышня с красными кругами от горшков на попах, граждане самой счастливой в мире страны — страны по имени «Одесское детство».

С любовью к Одессе,

©Олег Шильклопер

Благодарю за фото Наталию Щербанюк