Чужих детей в Одессе не бывает

Для поговорить им нужен цимес — убийства, неверная жена, негодяй-любовник, поножовщина, пер€стрелки, ревность, ненависть, любовь, на крайний случай что-то из крупных событий в мире. Тот год был беден на события и двор довольствовался вялыми междоусобными стычками с соседними дворами; а шо делать, жить же как то надо. Это было не совсем хорошо, это было не совсем кошерно. Они хотели страсти, Отэллы с Дездемоном, они жаждали настоящих и глубоких переживаний. И я дал им возможность почувствовать себя в своей тарелке.

В том году в Одессе был просто самашедший урожай на виноград. Им мыли ноги. Я ел виноград три дня подряд, и на четвертый день в обед уже лежал с температурой, и мне было холодно в ноги. Светка, моя сестра, через тетю Люду, пошла до Мясника позвонить, чтобы вызвать врача на дом.  Мясники жили в середине двора, их построили на месте бывшего дворового туалета, и все говорили, шо они живут на гамне. Я слышал ее неповторимый голос, напоминавший мне голос Аманды Лир:
– Сначала с ним было ничего сильно страшного, а сейчас в него лоб, шо то пекло, и хекает через раз!
Видимо, уточнений симптоматики нашему врачу не потребовалось, и ей не пришлось ничего повторять.

Температура у меня поднялась до 42 градусов, и меня вынесли на воздух, в палисадник. Чужих детей в Одессе не бывает. Лечить дитя собрался весь двор, все тащили домашние аптечки, один нес папеточку для закапать нос, другой тащил термоментр для помэрать температуру, принесли банки и горчичники, баба Соня принесла Бодягу, шоб делать примочки от благоприобретенных синяков под глазом, а баба Феня несла Пантеноль.

Мотя кричал:

– Бедное дитё, я готов съесть дохлую крису, только шоб это дитё не мучалось.

На что Хохуля, мгновенно отреагировал, сказав:

– Сейчас!- и куда-то побежал. Мотя не съел крису при всех. Он сказал, что сделает это ночью, чтобы не делать людям тошнить.

– Намажте его Пантэнолью! – вопила баба Феня. — Она для температуры помогает!

– Он все время ходил босиком. А я ему говорила, надень капцы! Шо я теперь скажу Лиле, когда она приедет, – заливаясь слезами, выплакала тетя Люда.

– Вот-вот, и я своим убоищам то же самое каждый день талдычу, а они мене не слышат, шо горох об стенку, – вставила на чистой украинской мове свои пять копеек тетя Нина.

– Визовите ему карету! Ви что, не видите шо он доходит?! – кричал эмоциональный Мотя.

– Закройся, малохольный! Не делай мене нервы из еле оставшихся дней, бо я тебе спрачу на морском дне, как ты мне дорог! – гасила его накал Мотина мама.

– Фатит его мацать! – кричала сердобольной Мушке моя тётушка.

– А я не мацаю, я ему температуру мераю.

– Убери руки от ребенка! Ты своей рукой только что бички чистила!

– Отойдите в сторону, через вас он не имеет дышать! – вопили из задних рядов не допущенные к телу.

– Ви мене скажите, это жизнь?! – продолжал причитать Мотя. – Это не жизнь, это сплошной цурес, гембель и слезы, помноженные на болячки! За шо ребенку такое наказание? Он же ещё ничего такого не сделал, он же ещё даже никого не убил.

– Таки да! – выдохнул двор. – Он же просто ещё не успел…

– Может, вы хоть на минуту замолчите, у меня от вас уже голова четырёхквадратная! – пыталась погасить геволд моя тётя.

Наступила секунда гробовой тишины.

– Людочка, а вам не кажется, шо Олежка имеет кое-какого сходства из Ален Делоном? – воспользовавшись секундой тишины, неожиданно произнес Володарчик, до этого не принимавший активного участия в моем лечении.

– Ты, Володарчик, это ещё его папе скажи, шоб он на говно сошел!

Накал лечения мгновенно спал, мозгес народа мигом переключился на новую тематику.

– А что, Лиля училась в московском университете, а тот Делон приезжал до Москвы на кинофестиваль.

— Чем черт не шутит? — предположила румынскоподданная оперная дива Лара. И тут же двор живо принялся обсуждать, чем тот черт не шутит.

Я лежал в каком-то приятном лёгком бреду, вокруг меня двигались тени, ясно звучали голоса соседей. Мимо верхом на черте пролетал Ален Делон, я спросил его куда он летит, он ответил: «В Москву, за маминым дипломом». Я пожелал ему счастливого полёта.

Пришел я в себя от прикосновения теплой руки к моему животу. Мягкий, ласковый, обволакивающий голос нашего доктора говорил мне:

– Вот и хорошо, мальчишечка, вот и хорошо Олежик, сейчас сделаем клизьмочку, и будешь ты у меня как новый.

– У меня, ха-ха… Ещё один кандидат в папочки!.. В очередь… За Ален Делоном! – жизнерадостно проинформировал его дядя Вова-подводник.

Благодаря тому, что меня лечил весь двор, я выжил. Рука доктора запустила кишечник. Плюс Пантеноль помогла, которой меня всего намазали. Ну и Мотя, не зря же он всю ночь точил ту крису… Через полчаса я уже играл с моим соседом через стенку Генкой Наложным в мяч, который вынесет этого лопоухого пацана к вершинам баскетбольной карьеры. Мы с ним лупили по мячу, а в палисаднике вместо злобной бабы Сони, не дававшей дитям играть в мяч во дворе, сидело и, улыбаясь, смотрело на нас Счастье. Тогда оно жило в Одессе.

*Кецик – маленький кусочек чего-либо. В контексте – чуть не доходя до Степовой.

Олег Шилькропер