Стихи разных лет

В нашей газете не раз публиковались стихи Софьи Шапошниковой. Она была педагогом, и многие ее бывшие ученики, в том числе и у нас, в Сан-Франциско, вспоминают Софью Сауловну добрым словом. Поэт и прозаик, она жила в Одессе, потом в Кишиневе, там у нее выходили книги; была членом Союза писателей СССР. Потом Софья Сауловна с мужем, Федором Шапошниковым, репатриировалась в Израиль. Трудно приходилось немолодым уже людям в новой стране, где все непривычно и незнакомо. Но и там С. Шапошникова писала (и пишет поныне) стихи, и там у нее выходили книги, она была принята в русскоязычный Союз писателей Израиля.

Как уже было сказано, в «Кстати» публиковались стихи Софьи Сауловны, и каждая ее подборка вызывала у читателей теплые чувства – ​мы судим об этом по количеству откликов, которые получала редакция. И это одна из главных причин, по которым мы хотим снова предложить любителям поэзии стихи Софьи Шапошниковой.

Дорогая Софья Сауловна, мы помним вас, любим ваши стихи и прозу, и желаем вам держаться, несмотря ни на что, и продолжать писать.

 

Редакция газеты «Кстати»

 

***

Спасительной забывчивости дань

Я отдаю, но не отрадно это:

Какая струнка в сердце ни задета, –

Все песней стань!

Не стала? Отболело – ​отошло,

И, значит, можно жить без боли старой?

Неправда! Я б неуязвимой стала,

А это – ​зло…

 

В ИЮНЕ СОРОК ПЕРВОГО

Как упоенно дети спят!

Семейство тесное опят

Упругих и русоголовых –

Обыкновенный детский сад.

Спят на террасе в летний зной.

Трав усыпляющий настой,

Неповторимый дух сосновый.

Щекой к подушке, а рука

Ладошкой розовой открыта

Для тихой ласки ветерка.

…И небо мирное пока.

Все живы.

И уже – ​убиты…

 

СТЕГАНКА

Ночь растянулась по снегу цепочкою.

Люди у «Хлебного» черными точками.

Улица слепо бела.

Стеганка ватная, стеганка серая,

В долгую стынь беспощадного Севера

Верно меня берегла.

Помню чернильное пятнышко синее:

Где рукава обрывается линия,

Там, где виднелась рука,

Над самодельной короткой перчаткою

Взрослая очередь детям печатала

Синюю зыбь номерка…

Зимы военные в памяти стаяли.

В городе стеганки шустрыми стаями.

Шорохи, шепотки…

Алые, синие, желто-зеленые,

Сверху нейлоны, внизу поролоны,

Как вы по-птичьи легки!

Если же встретится стеганка серая –

Ватная, грубая, самая первая, –

Вы оглянитесь хоть раз,

Стеганки с длинными змейками модными,

Без этой тусклой старушки измотанной,

Может, и не было б вас.

 

***

Я помню, как мучилась лютой порой

С тяжелым обрубком березы сырой.

И тюкала вроде бы крепко –

Топор неуклюжий не слушался рук,

Но уху мерещился радостный звук –

Летящие звонкие щепки.

Дрова подчинялись с грехом пополам,

И печке скупые поленья

Отдать своего не желали тепла,

Лишь едкий дымок да шипенье.

Я снова и снова строгала щепу

И кланялась печке упрямой

Так низко, что, кажется, лоб расшибу.

И вдруг в этой сумрачной яме

Как чудо – ​от пота, и кашля, и слез –

(Усилья мои не напрасны!)

Рождался цветок.

Он стремительно рос –

Победный,

Оранжево-красный.

 

ДАЛЁКОЕ

Ледяная вода в Иртыше –

Руки ломит, всю ночь не заснуть.

Ледяная тоска на душе,

Точно долгий заснеженный путь.

Ни начала ему, ни конца…

Острой резью в глаза белизна.

И война… уже столько война!..

И давно уже нету отца…

Кто меня приковал к Иртышу?..

Память словно примерзла к реке.

Я сегодня в своем далеке

Тем же дымом январским дышу…

 

***

…А сосны, раненые сосны,

Приходят в нынешние весны,

Кивая мудрой головой:

Добро, что купол голубой

Не явит смертоносной точки

И в гнездах жёлтые звоночки,

И колобродит детвора,

И для нее война – ​игра…

Ах, сосны, раненые сосны,

Мои негнущиеся сестры,

Познавшие беду вчера,

Вы и сейчас в пилотках звездных

Храните наши вечера,

Не спите мирными ночами,

Гудя от гнева и печали:

Издалека вам слышен гром,

Видны кровавые отсветы.

Чужих земель не чужды беды –

Там снова жизни не допеты,

Деревья ранены свинцом…

 

ВОЗВРАЩЕНИЕ

 

…Из коридора дверь к отцу.

Здесь все в былом порядке строгом.

Что я возьму с собой в дорогу,

Приберегу к концу?..

Кровать покрыта, как всегда,

Солдатским колким одеялом.

Как радостно мне было, малой,

Присесть, прилечь сюда!

На этажерке «Большевик» –

Журнал – ​советчик неизменный.

И шкаф согбенный – ​горы книг.

И фотографии на стенах…

…Я снова подхожу к крыльцу

И в дом вхожу, где дуновеньем

Все те же тени, те же тени…

Как мотылек, что сбил пыльцу,

Я опускаюсь на ступени.

Пришла к отцу…

 

***

Я подолгу слежу, как в домах зажигаются окна.

Я хочу, чтобы – ​разом – ​и не было темных вокруг.

Затемненье во мне угнездилось надолго и остро,

И душа беззащитна была, как распахнутый луг,

Где осколки свистят и земля так прозрачно кустится,

Словно призраки скачут – ​за ними воронки черны.

И гранитно спокойны потухшие острые лица,

Словно не были в них никогда огоньки зажжены…

 

***

Все дальше ухожу от берега.

Уже не видно за кормой

Ни дома моего, ни скверика,

Который был когда-то мой,

Где мой чердак, всегда таинственный,

Сундук, пропахший стариной, –

Там все желанно, все единственно,

И это вкупе – ​дом родной.

 

Все ближе гавани далекие

Моей непройденной страны,

Мы с ними (не в ладу со сроками)

Так странно объединены!

Здесь травы, на крови взошедшие,

Не тронет ветер ледяной,

Здесь будущее и прошедшее –

И есть навечно дом родной.

 

ДРУГАЯ

Мне снилось, меня расстреляли,

А комья земли невесомы.

Фашистских крестов и регалий

Витают зловещие сонмы.

Мне душно. Мне страшно. Мне больно.

Я холмик могильный сдвигаю,

Не зная: погибла другая.

А утро июньское чисто,

А солнце так щедро лучится!

Навстречу ему выбегаю.

Погибла другая –

С такой же отзывчивой кожей,

С такой же единственной ношей,

С таким же стремительным взлетом –

Погибла тем летом…

Мне сон этот снова приснится,

Нагрянет удушье, пугая,

И съёжится сердце, не зная,

Что в нем отголоском ютится

Другая…

И гибнет другая.

 

***

 

Все тягостней и тягостней утра,

И только вечер высветляет душу,

А ночью вырывается наружу

Все то, чему давно прошла пора.

Я вся – ​в оглядке: что там, позади?..

А позади распахнутость такая,

Что каждый без сомнений подходи –

Я все отдам, себя не понукая.

Хочу найти знакомые черты,

Сберечь в себе хоть что-то от былого,

От юности военной: в ней основа

Самоотдачи, веры, доброты.

 

ГОРЬКОЕ

 

1

Весна. Пробуждаются к жизни поля,

А нас забирает земля

До срока…

Мы все своего недобрали.

Как выстрелы в спину – ​сквозь терпкие дали,

Болью сегодняшней взметена,

Нас догоняет война.

Все чаще и чаще звучит за окном

Оркестра навязчивый гром.

Зимою бы, в стужу, чтобы метели

Бесслезно, бестрепетно душу отпели,

Всю горечь с собой унести,

А к вам дотянуться бы легкой капелью,

Травой прорасти.

 

2

Уйдем, не сознавая это.

Безвестный день – ​пролетный час…

Но разве жизнь не обогрета

Тем, что так свято было в нас,

Тем истым, истинным, извечным,

Чему и смерти не казнить?..

Нить оборвется – ​все конечно.

Но есть связующее: нить.

 

ПРОШЛИ МОЛОДЫЕ…

 

Прошли молодые, усмешкой огрели,

Как будто бы им никогда не стареть, –

Навеки здоровья избыточно в теле,

И волосы рыжи, как медь.

И женщина в платье коротком погасла

И вдруг до конца, до нутра поняла:

Надежда обманна, и радость напрасна,

И хна не спасает: бела.

А как же хотелось ей, как ей мечталось

Надеть это давнее платье опять:

Ведь мода вернулась!.. Да юность осталась

Там, в сорок шестом… Далеко –

Не видать.

 

***

 

Я себе сказала утром:

– Здравствуй!

Здравствуй, всем невзгодам вопреки!

Снова дождь?..

Но это же прекрасно1

Снова дрожь?..

Но дрожь живой руки!

Снова боль?..

Но ведь и боль – ​отрада:

Больно – ​значит, я еще борюсь.

Я в пути под градом?..

Пусть под градом!

Я грущу?..

Так это счастье – ​грусть!

Софья ШАПОШНИКОВА