Желание

Посвящается Ю. З.

Мы – я, командированный, и мой товарищ, местный в трех поколениях, – постояли перед объявлением, что «Танцы с 20:00 до 23:00. Работает буфет», и пошли в столовую напротив. Взяв по три компота и не заплатив ничего, ибо кассирша была в отношениях с моим товарищем, мы присели за столик. Больше, чем на бесплатный компот, рассчитывать не приходилось, так как отношения моего товарища с кассиршей были в начальной фазе. Если пиво и то, что покрепче, можно и нужно пить стоя, это по-мужски, то стоя пить компот могут только снобы.

Напротив, через окно, сиял окнами клуб имени вождя. А справа находилась местная власть в виде крепкого здания горкома партии. Кивнув в ту сторону, мой приятель:

– Предложили временную работу.

– Хорошо. Лишнего дохода не бывает. На сезон?

– Да нет, на день.

– То есть это из какой страны к нам пришло?

Он рассмеялся:

– Да нет, все просто. Предложили взять интервью на нашем метзаводе. А то номер нашей газеты нечем уже заполнять.

Мой товарищ был остроумным и начитанным. Его настоящим призванием была эстрада. Обладая совершенной памятью – с ходу запоминал две-три страницы эстрадного монолога, – великолепной пластикой, врожденным чувством ритма и паузы, спортивной фигурой и совершенно обезоруживающей улыбкой, он был готовым кандидатом в театральные вузы столицы. Но он предпочитал жить там, где родился, в одном из угольно-металлургических центров страны. Часто он за просто так выступал в главном клубе города. Его знали и любили.

Я видел его в деле не один раз и всегда задавал себе один и тот же вопрос: а неужели это все вот так и останется?

– Интервью? На нашем металлургическом заводе? По-моему, о нем написали и все, что было, и что есть, и что будет.

Заканчивая второй стакан компота и пережевывая чернослив, он:

– Ну, вот за это мне и дали. Штатные уже ничего из этого выжать не могут. Я хочу подработать? Пожалста, бери интервью, давай материал. Ежли подойдет – получишь. Что-то. А нет, так нет.

Мы помолчали. Этот завод был не самым новым, но в местной прессе фигурировал чуть ли не каждый день. А его присутствие ощущалось постоянно. Даже через плотно закрытые окна.

– Слышь, ты же там каждый день уже несколько месяцев. Да и ездишь к нам уже больше двух лет. Вон моя Светка, – кивок в сторону молоденькой кассирши, – говорит, что надо тебя временно оженить. Чего-нибудь подскажи в тему. О чем интервью? С кем?

– Я откуда знаю? Технические детали о ремонте третьей домны никому на фиг не нужны. Интервью с кем конкретно? Уже, по-моему, говорили со всеми. Даже с охранниками на проходной.

Воцарилось молчание.

– Я откажусь. Материал нужен на послезавтра. Где я его накопаю? Гори те жалкие миллионы долларов желтым пламенем.

Компот был допит. Я подошел к Свете и еще раз сказал спасибо, на что она, не отрываясь от кассы, негромко буркнула:

– А вот была бы у тебя в гостинице хорошая девка – не ходил бы сюда за компотом.

И весело рассмеялась.

Блеклость исчезла. Стало темно. Мы прошлись по главной улице туда и обратно. Молча в основном. А потом он:

– Слушай, давай сложим мозги вместе минут на пять. То есть думаем только о теме интервью на металлургическом заводе. Если не придумаем, все, иду сдаваться.

Мы сложили мозги, как и предлагалось. Уже подходя к моей гостинице, это минут через тридцать пять, мы споткнулись о грандиозную идею. Как мы не пришли к ней два часа назад, непонятно. Договорились встретиться завтра под конец смены на выходе одного из главных цехов.

Мы встретились не у выхода из цеха, а у входа в раздевалку и душевую. И как раз в конце смены, когда отдавшие за 8 часов работы в горячем цеху по полтора литра пота молодые (и не совсем) металлурги шли в душ. Вода для мытья в душе бралась из конденсата пара из турбины. Она была горячая и очень мягкая. Так требовала турбина. Из-за химикатов вода была очень мыльной на ощупь. Смывала все, но ощущение мыльности не проходило.

Самоидентификация как трансгендера, так и «альтернативщика» в этом городке еще не пустила корни. Поэтому, когда мы вошли в раздевалку, где человек 25 почти голых мужиков одевались-раздевались, никто не возмутился, не прикрылся полотенцем или руками. И даже не начал вызывать своего адвоката. Из самых пристойных комментариев в связи с нашим появлением я помню:

– Ну посмотри, посмотри. Хоть будешь знать, какой надо.

– Если в колхоз записываешь, то я – импотент. А то, что видишь, – это из магазина.

И тому подобное. Мой товарищ, а многие его знали, и поэтому комментарии были смешными, хлесткими и непечатными, перешел к делу:

– Мужики, из нашей газеты попросили ответить на пару вопрос…

– Да чего там. Мы все за мир. Удушим капитализм. Сначала на себе попробуем.

– Да нет, хоть дослушайте, вопро…

– Та чего слушать? Смерть сионизму!

– Напиши мне, мама, в Египет, как там Волга…

В конце концов веселье улеглось. Одни одевались и уходили, на смену им заходили новые. Раздевалка не пустела. Было очень жарко и влажно.

– Значит так, мужики, два вопроса. Имен не надо. Только ответы. Хоть послушайте.

Несколько человек, обтираясь полотенцами:

– Ладно, трави. Атаман слухае.

Мой товарищ слегка напрягся. Я, который стоял рядом, тоже. Сейчас будет или всеобщий смех, или улюлюканье, или, что еще вероятнее, насмешливое молчание.

– Значит, так. Первый вопрос. Вам на 24 часа дана абсолютная власть. Во всем и над всеми. Что вы сделаете?

И в раздевалке наступило молчание. Полное. С тех пор, как мы вошли. Никто не задавал идиотских вопросов типа «по всему миру?» или «как бог?». Люди продолжали делать то, что делали. У всех, кого я мог видеть в туманной духоте раздевалки, лица были нет, не серьезные. Скорее как бы отрешенные. Никто не хихикал. Никто не спрашивал: а бабы, мол, все бесплатно? Потом кто-то:

– Ну, чего телишься? Давай сразу и второй вопрос.

– Ну, а второй вопрос… да нет, один вопрос, и это все.

Я с удивлением глянул на моего товарища. Ровно 40 секунд назад мне в голову стукнула та же мысль, что второй вопрос ни к чему. Он почувствовал то же.

И пошли ответы. Много. И такие разные, что ни он и ни я не могли себе представить, что после смены в горячем цеху можно даже думать так. Мой товарищ не успевал записывать. Конечно, никакого магнитофона у нас не было. Несколько человек, столпившись у выхода, спрашивали, а можно ли по два ответа. Все было можно. Ибо все было анонимно.

А потом мы вдвоем сидели на лавочке в сквере, у клуба. Говорить не хотелось. Мы почувствовали, что ненадолго сковырнули заскорузлую корку с чего-то, что даже не имеет названия. Момент истины? Не знаю. Но ни в одном ответе не присутствовало слово «деньги».

Интервью газета не приняла.

Alveg Spaug©2019