Заклятие Дизраэли

О еврейском факторе в беспримерной карьере организатора Октябрьского переворота говорится в восьми сериях телефильма «Троцкий», премьеру которого приурочили к знаменательной годовщине. Российская репутация Троцкого содержит занятный парадокс: пока рождение СССР считалось самым замечательным событием в истории, Троцкого в этой истории как бы не было. Но стоило оценке измениться на противоположную, выяснилось вдруг, что всю подготовку и сам переворот 7 ноября осуществил еврей Лейба. А после он же организовал Красную армию и привел ее к победе в Гражданской войне.

Это противоречие в оценке присутствует и в фильме. Поначалу там Троцкий – дешевый демагог, перед враждебной толпой дезертиров дарящий солдату со своей руки часы, которых для такой цели возит по фронтам целый ящик. Однако к середине сериала масштаб личности Троцкого растет, и он начинает представать героем. Но тут вспоминается первая установка, и Троцкий осуществляет немотивированную казнь.

Создатели фильма реалистично высветили мотивы поведения вождей большевиков. Все эти вожди – Ленин, Троцкий, Сталин, Зиновьев, Каменев – сжигаемы честолюбием. Ленин, хитроватый мужичок, понимает, что титаническая работа по захвату и удержанию власти не по нему. Он заключает договор с Троцким: вождем в России еврей стать не может, а вторую роль Троцкому Ленин обещает. Троцкий соглашается с таким распределением и при этом понимает, что, чтобы стать первым, ему нужно осуществить и возглавить мировую революцию.

Сталин в фильме изображен сатаной, исчадием ада. В реальной жизни это было не столь заметно. Сатана этот обладал шармом, очаровывавшим как многих западных интеллектуалов, так и советских, таких как Пастернак и Эренбург. Авторы представили версию, что, узнав через свою шпионку, секретаря Ленина Фотиеву, о намерении больного Ленина выступить в тандеме с Троцким на пленуме и сместить его, Сталин сумел как-то организовать отравление Ленина. Очень уж своевременно Ленина хватил второй удар.

Эта версия врачебного убийства уже высказывалась и похожа на организованную смерть на операционном столе наркомвоена Фрунзе. О роли Сталина в том убийстве рассказано в «Повести непогашенной луны» Бориса Пильняка, стоившей автору жизни.

Честолюбцами были Зиновьев и Каменев. Эти политики вступили против Троцкого в самоубийственный триумвират со Сталиным, надеясь править из-за спины грузина. В фильме показано начало этого предательства.

Честолюбием объясняет в фильме свою службу красным самый одаренный, как считается, ее военачальник Тухачевский: был капитаном, стал командовать армией.

Вне интереса создателей сериала, да и большинства историков Революции остался вопрос: что заставило многих даровитых евреев посвятить (а точнее, пожертвовать) свои жизни разрушению Российского государства; что стало, по выражению Александра Солженицына из его книги «200 лет вместе», тем каленым клином, вбитым между русскими и евреями, который повел евреев на уничтожение страны, в которой они родились?

Впрочем, Солженицын назвал этот клин. Это погромы. Они случались и до того, но стали в империи обыденными после воцарения Александра III Миротворца в 1881 году.

ХХ век знал преступление космического масштаба против евреев – Холокост. Он заслонил сопоставимое преступление, происходившее в России на протяжении 40 лет. Жизней то преступление унесло, если посчитать и жертв еврейской резни в Гражданскую, сотни тысяч. Выражение «окончательное решение» возникло до Гитлера. В меморандуме еврейских общин генералу Деникину о погромах, проводимых его войсками, говорится: «Во всех местах… произошло и сейчас происходит более или менее окончательное уничтожение еврейского населения».

Если немецкий геноцид был организованным: товарняки, «душевые», печи крематория, то российские погромы ужасали еще и озверелой публичностью.

Такая озверелость присутствовала и в годы Холокоста: на центральной площади Каунаса и в других местах в Прибалтике, в польской деревне Едвабне. Осуществляло те погромы местное население. Немцы, оккупируя территории, погромы прекращали. Их идолом был Ordnung – порядок.

Причиной «забытости» ужасов российских погромов явился мораторий на их изображение в Советском Союзе. Если из книг о Холокосте легко составить библиотеку, а из фильмов – фильмотеку, то память о российских погромах стиралась сознательным замалчиванием.

Редкие исключения – три рассказа Бабеля и один из самых необычных и ярких романов русской литературы – «Виктор Вавич» Бориса Житкова, законченный до 1941 года, но целиком опубликованный лишь в 1999 году. Житков – юдофил, друг юности Корнея Чуковского и Владимира Жаботинского. В его романе описание погрома занимает центральное место. У свидетеля жестокостей Саньки от увиденного «глаза хотели втянуться назад, в голову, пятились и не могли отойти от крови». Слышна похвальба участника избиения: «Поклал жиденят у корыто, толчет прямо, ей-бога, у капусту – двоих».

В разгар погрома к Тане, живущей на верхнем этаже дома, поднялась с первого прятаться дантист Лейбович: «Господи, Господи! – и Лейбович с судорогой подняла стиснутые руки. – Это христиане! Это русские! Православные убивают! Стариков убивают… женщинам… беременным… – Лейбович захлебнулась, она вдруг села на стул, вцепилась пальцами в голову. Она вскочила. – Будь проклята, проклята! Проклята эта страна! – крикнула исступленным голосом. – Тьфу, тьфу, тьфу на тебя! – и она плевала как будто в кого-то перед собой и снова бросилась на стул, и вцепилась, точно хотела содрать с себя волосы, и, скорчившись, все ударяла сильней и сильней ногой об пол.

– Слушайте, слушайте, – Таня наклонилась, трепала за плечо Лейбович, – кто же это, кто?

– А! Все! Все! Негодяи! – выкрикивала Лейбович.

– Ведь не может быть! Слушайте, я вам говорю: не дадут.

– Когда! Когда! Кто не дал? Жить не дадут! – и она вдруг остановилась и вдруг подняла на Таню лицо, и большими, выпученными глазами смотрела на Таню. Она приоткрыла рот, как будто подавилась. Таня ждала – и вдруг из полуоткрытого рта вышел вой, как будто кто внутри поднялся к горлу и кричал изнутри, громко, на всю квартиру, одной волчьей нотой».

«Все! Негодяи!» – широкий перечень виновных. Губернатор Нижнего Новгорода констатировал: «…В народе сложилось убеждение в полной безнаказанности самых тяжелых преступлений, если только таковые направлены против евреев». Власть культивировала эти убеждения. Поддерживал материально и морально черносотенный Союз русского народа непосредственно Николай II. На встрече с черносотенцами он призвал: «Объединяйтесь, люди русские, я рассчитываю на вас». «И бедный государь мечтает, опираясь на партию черносотенцев, восстановить величие России. Бедный государь», – предчувствовал судьбу царя и его страны наиболее достойный и компетентный министр царского правительства С.Ю. Витте.

Негодование и ярость многих российских подданных-евреев, испытавших на себе и своих близких ненависть и широких масс, и власти, выразила поэма классика ивритской поэзии Хаима Бялика «Сказание о погроме».

На русский язык «Сказание» перевел в 1904 году Жаботинский, оказавшийся не только блестящим публицистом, романистом и наиболее проницательным политическим мыслителем поколения, но и незаурядным русским поэтом. Поэму эту, посвященную ужасам Кишиневского погрома, прогремевшего 6–7 апреля 1903 года, постарались забыть, по разным причинам, и русские, и евреи. Этот ярчайший памятник эпохе удивительным образом не поминается в хрестоматиях русской поэзии.

Бялик призывает вспомнить жертв:

 

…Встань и пройди по городу резни,

И тронь своей рукой, и закрепи

во взорах

Присохший на стволах и камнях,

и заборах

Остылый мозг и кровь комками;

то – они…

 

Там двух убили, двух: жида с его

собакой.

На ту же кучу их свалил один топор.

И вместе в их крови свинья купала

рыло…

 

Набитый пухом из распоротой

перины

Распоротый живот – и гвоздь

в ноздре живой;

С пробитым теменем повешенные

люди:

Зарезанная мать, и с ней, к остылой

груди

Прильнувший губками, ребенок, –

и другой,

Другой, разорванный с последним

криком «мама!».

И вот он – он глядит недвижно,

молча, прямо

В Мои глаза и ждет отчета от Меня…

И в муке скорчишься от повести

паучьей,

Пронзит она твой мозг, и в душу,

леденя,

Войдет навеки Смерть…

 

Но наряду с погромщиками Бялик и Жаботинский обличают евреев –

их покорность, трусость:

 

И загляни ты в погреб ледяной,

Где весь табун, во тьме сырого

свода,

Позорил жен из твоего народа –

По семеро, по семеро с одной.

Над дочерью свершалось семь

насилий,

И рядом мать хрипела под скотом:

Бесчестили пред тем, как их убили,

И в самый миг убийства… и потом.

И посмотри туда: за тою бочкой,

И здесь, и там, зарывшися в copy,

Смотрел отец на то, что было

с дочкой,

И сын на мать, и братья на сестру,

И видели, выглядывая в щели,

Как корчились тела невест и жен,

И спорили враги, делясь, о теле,

Как делят хлеб, – и крикнуть

не посмели,

И не сошли с ума, не поседели

И глаз себе не выкололи вон.

И за себя молили Адоная!

И если вновь от пыток и стыда

Из этих жертв опомнится иная –

Уж перед ней вся жизнь ее земная

Осквернена глубоко навсегда;

Но выползут мужья их

понемногу –

И в храм пойдут вознесть

хваленья Богу,

И, если есть меж ними коганим,

Иной из них пойдет спросить

раввина:

Достойно ли его святого чина,

Чтоб с ним жила такая, –

слышишь? с ним!

И все пойдет, как было…

 

Но как было – не пошло. Примерно половина 4–6-миллионного еврейского населения империи эмигрировала, фактически бежала из России. Многие оставшиеся пошли в революцию.

Уинстон Черчилль в эссе о российских евреях начала века поделил их на три части. Одна группа – это сионисты. Успех политического сионизма стал логичным ответом на гонения. Израиль был создан в основном российскими евреями-социалистами.

Другая группа, по определению Черчилля, – «национальные русские евреи». Эти евреи и после погромов продолжали строить своей стране железные дороги, лечить людям зубы, тачать им сапоги и шить порты. Они прошли через все российские несчастия ХХ века: Гражданскую войну, разруху, коллективизацию, чистки, Вторую мировую. В конце ХХ века больше чем девять из десяти их потомков вырвались из империи, показав тщету надежд их отцов на российское будущее для своих детей.

И третья группа – «интернациональные евреи». Черчилль: «Нельзя преувеличить ту роль в создании большевизма и в большевистской революции, которую играли эти интернациональные и большей частью атеистические евреи… теоретическое вдохновение и практическое исполнение идет именно от еврейских лидеров».

Социалистические идеи близки еврейскому национальному сознанию. Если как следует извратить иудаизм, то вполне можно соорудить нечто социалистическое. Бунд, партия евреев-социалистов, была в России куда многочисленнее партии большевиков.

Путь еврея от жертвы погрома до «сердитого кабинета» в ВЧК описал Иосиф Уткин в «Повести о рыжем Мотэле»: «Мотэле жил в Кишиневе, Где много городовых…».

 

Всего …

Два …

Погрома…

И Мотэле стал

Сирота.

 

Но случилась революция, и –

 

В отряде

С могендовидом

Мотька

Блох!

Идет по главной улице,

Как генерал на парад…

 

Новый шаг в карьере –

работа в ЧК:

 

Вот Мотэле –

Он «от» и «до»

Сидит в сердитом

Кабинете.

 

Тема еврея-большевика, мстящего за близких – жертв погрома, едва помянута в русской литературе, пока я наблюдал ее. В романе Юрия Трифонова «Старик», ставшем литературным событием 1978 года, сказано о лютовавшем при разгроме казачества представителе РВС фронта: «Браславский сильно пострадал от казаков, его семью вырезали в екатеринославском погроме в 1905 году. Мать убили, сестер насиловали…»

Черчилль, обсуждая страшный, кровавый конец Российской империи, приводит слова Дизраэли, еврейского премьер-министра Англии и создателя ее консервативной партии, «который гордился своим происхождением: «Господь Бог так относится к другим нациям, как эти нации относятся к евреям».

К началу XXI века численность евреев в России снизилось до 4–5% от их числа в начале XX века. Но в культуре, в науке, в экономике и в общественной жизни страны положение евреев видится благополучным. Относительно Израиля Россия перестала играть роль смертельного врага, которую исполняла в последние свои коммунистические десятилетия. Быть может, заклятие Дизраэли, столь долго висевшее над Россией, утратит свою силу?

 

Книги Бориса Гулько:

«Путешествие с пересадками. Три книги воспоминаний».

397 страниц, включая фотографии. Очерки о чемпионах мира от Ботвинника до Каспарова и других великих шахматистах.

26 долларов, включая пересылку по США и Канаде.

«Мир еврея». Избранные эссе с начала тысячелетия до 2012 года. 269 страниц. 20 долларов, включая пересылку по США и Канаде.

Заказать книги можно у автора: gmgulko@gmail.com

Книги продаются также на Amazon и Amazon Europe.

Борис ГУЛЬКО