Юрий Левитанский

Начало читать тут

Всего и надо, что вглядеться, –

боже мой,

всего и дела, что внимательно

вглядеться, –

и не уйдешь, и никуда уже не деться

от этих глаз, от их внезапной глубины.

 

Всего и надо, что вчитаться, – боже мой,

всего и дела, что помедлить

над строкою –

не пролистнуть нетерпеливою рукою,

а задержаться, прочитать и перечесть.

 

Мне жаль не узнанной до времени

строки.

И все ж строка – она со временем

прочтется,

и перечтется много раз, и ей зачтется,

и все, что было в ней, останется

при ней.

 

Но вот глаза – они уходят навсегда,

как некий мир, который так и

не открыли,

как некий Рим, который так и

не отрыли,

и не отрыть уже, и в этом вся печаль.

 

Но мне и вас немного жаль, мне жаль

и вас,

за то, что суетно так жили, так спешили,

что и не знаете, чего себя лишили,

и не узнаете, и в этом вся печаль.

 

А впрочем, я вам не судья. Я жил

как все.

Вначале слово безраздельно мной

владело.

А дело после было, после было дело,

и в этом дело все, и в этом вся печаль.

 

Мне тем и горек мой сегодняшний

удел –

покуда мнил себя судьей, в пророки

метил,

каких сокровищ под ногами

не заметил,

каких созвездий в небесах

не разглядел!

 

По своему внутреннему складу Левитанский – лирик. Его лирика – негромкая, проникновенная. В его поэзии – совершенно поразительное ощущение свежести:

Кто-нибудь утром сегодня

проснется – и ахнет,

и удивится, как близко черемухой

пахнет.

Пахнет черемухой, пахнет

любовным признаньем,

жизнь впереди, как еще

не раскрытая книга.

 

Пахнет черемухой в утреннем

воздухе раннем,

пахнет влюбленностью, пахнет

любовным признаньем.

Что бы там ни было с нами,

но снова и снова

пахнет черемухой – и ничего

не поделать!

 

Левитанский любил жизнь во всех ее проявлениях. Я каждый раз по-хорошему удивлялся, как ему удавалось так искренне, образно и непосредственно выразить, казалось бы, обычные, банальные чувства:

 

…Жизнь моя, люблю тебя вдвойне

и за то, что ты неповторима.

Благодарен ветру и звезде,

звукам водопада и свирели.

 

…Струйка дыма. Капля на листе.

Грозовое облако сирени.

Ветер и звезду благодарю.

Песенку прошу, чтоб не молчала.

– Господи Всевышний! – говорю, –

Если бы мне все это сначала!

 

Особенно тепло он относится к любимым женщинам и детям:

 

Светает. И в детские голоса

Свой щебет вольют воробьи.

У мальчика будут твои глаза,

А губы будут мои.

 

Он вырастет, станет в футбол гонять,

Порывист и угловат,

Он будет моей улыбкой сменять

Твой нахмуренный взгляд,

 

Он с нами пойдет по разным краям,

В пути собирая мечты,

Он будет книги любить, как я,

И дороги любить, как ты.

 

Когда-нибудь после суровой зимы

Он сам зашагает вперед,

Он многое сделает так, как мы,

А многое наоборот.

 

В нем будет закалка твоя и моя,

Твои и мои черты.

И все же он будет лучше, чем я.

И даже лучше, чем ты.

 

Кроме окончательного становления Левитанского как крупнейшего мастера русского стиха эти годы принесли поэту запоздавшее счастье отцовства: в начале семидесятых в его жизнь вошла талантливая студентка Литинститута Валентина Скорина, впоследствии ставшая его женой; вскоре одна за другой родились три дочери, почти погодки – Катя, Аня и Оля.

«Своим детям я отдал десять лет жизни, – впоследствии рассказывал Юрий Давидович, – я был для них и папой, и бабушкой, и няней: стирал, убирал, варил суп…» В те годы Левитанского часто можно было увидеть с авоськами – то возле его дома, то возле станции метро «Аэропорт», где жила его мама. Известный литературовед Аникст после выхода одной из книг поэта сказал ему: «Я считал, что вы просто сетконосец, а вы, оказывается, замечательный поэт». «Стихам отводилась ночь: напившись крепкого кофе и накурившись до звона в голове, я садился за стол…» К сожалению, этот брак становился все более несчастливым. Вот написанное в 1976 г. мудрое стихотворение Левитанского, одно из самых моих любимых, с которого началось мое знакомство с этим замечательным поэтом:

 

Каждый выбирает для себя

женщину, религию, дорогу.

Дьяволу служить или пророку –

каждый выбирает для себя.

 

Каждый выбирает по себе

слово для любви и для молитвы.

Шпагу для дуэли, меч для битвы

каждый выбирает по себе.

 

Каждый выбирает по себе

Щит и латы. Посох и заплаты.

Меру окончательной расплаты

Каждый выбирает по себе.

 

Каждый выбирает для себя…

Выбираю тоже – как умею.

Ни к кому претензий не имею.

Каждый выбирает для себя.

 

До сих пор стихи Юрия Левитанского остаются любимейшими для меня в поэзии.

Вторая половина 80-х вновь круто меняет судьбу Левитанского. В 63 года он встретил 19-летнюю Ирину Машковскую, и между ними завязался любовный роман. Он ее полюбил за молодость, она его – за душу и талант. Эта поздняя любовь, завершившаяся женитьбой и возможностью начать жизнь словно с чистого листа, совпала по времени с крахом империи, разбродом и тотальным дефицитом в стране, личным безденежьем и квартирной неустроенностью. Но эти последние 10 лет стали самыми счастливыми в жизни поэта.

Вот как написала об этом сама Ирина: «Мы познакомились в августе 85-го в Юрмале. Я была студенткой провинциального университета, он – одним из самых известных поэтов своего времени. Седой мужчина в свитере, с трубкой в зубах прогуливался по дорожке приморского парка («Похож на Хемингуэя», – мелькнуло тогда). Я шла к станции, спросила у него, который час. Поблагодарила, пошла дальше. Он зашагал рядом. Заговорил о чем-то нейтральном, я вежливо отвечала… Годы спустя, вспоминая первую нашу встречу, он признавался: «Не знаю, почему пошел за тобой, заговорил с тобой… Ведь я вообще-то и не разглядел тогда тебя. Не сообразил, какая ты юная, а то бы, скорее всего, не решился…»

На следующий день выхожу из автобуса и на остановке встречаю его. Мы познакомились. Его имя – стыдно признаться – ничего мне не сказало. Стихов его я до этого не читала, и он потом всю нашу жизнь над этим подшучивал… А в тот день моему невежеству не удивился. Спросил только: раз уж опять у нас вышла встреча, не могли бы мы вдвоем погулять завтра?.. Я не думала продолжать это странное знакомство. Но назавтра мы все-таки встретились – абсолютно случайно. Кончались каникулы, мне пора было улетать домой. Он подарил мне свою книгу с надписью: «Ирине, с ожиданьем и надеждой (на что?). Сердечно и нежно…»

Моросил дождь, его мокрые грустные усы и синюю куртку с капюшоном я вспоминала долго-долго. Потом он скинул капюшон, а под ним этот седой ежик, я погладила его по голове, и он заплакал. Это меня потрясло, потому что его это потрясло. Знаменитый человек, тысячи знакомств, а у меня к нему такое чувство, как к ребенку. И до конца он вызывал во мне вот эту невозможную, щемящую нежность…

Он не сразу ушел от семьи. Там три девочки-погодки, которых он обожал. Он оставил им большую пятикомнатную квартиру, библиотеку, деньги и ушел, как говорится, в одних брюках. Потом в подаренной им книге нашла стихи, написанные в 1976 г., когда я была еще маленькой девочкой, но они были как будто о нашей встрече:

 

Светлый праздник бездомности,

тихий свет без огня.

Ощущенье бездонности

августовского дня.

 

Ощущенье бессменности

пребыванья в тиши

и почти что бессмертности

своей грешной души.

 

Вот и кончено полностью,

вот и кончено с ней,

с этой маленькой повестью

наших судеб и дней,

 

наших дней, перемеченных

торопливой судьбой,

наших двух переменчивых,

наших судеб с тобой.

 

Полдень пахнет кружением

дальних рощ и лесов.

Пахнет вечным движением

привокзальных часов.

 

Ощущенье беспечности,

как скольженье на льду.

Запах ветра и вечности

от скамеек в саду.

 

От рассвета до полночи

тишина и покой.

Никакой будто горечи

и беды никакой.

 

Светлый праздник бездомности,

тихий свет без огня.

Ощущенье бездонности

августовского дня.

 

(Только полночь опустится,

как догадка о том,

что уже не отпустится

ни сейчас, ни потом,

 

что со счета не сбросится

ни потом, ни сейчас

и что с нас еще спросится,

еще спросится с нас.)

 

Свой уход из семьи поэт воспринимал как предательство, как страшный грех, все время старался хоть как-то загладить его. Я бы сказал «замолить», если бы он был верующим и умел молиться…

А это стихотворение Юрий Давидович посвятил Ирине, уже будучи с ней и понимая огромное временное расстояние между ними:

 

Зачем послал тебя Господь

и в качестве кого?

Ведь ты не кровь моя, не плоть

и, более того,

ты даже не из этих лет –

ты из другого дня.

Зачем послал тебя Господь

испытывать меня

и сделал так, чтоб я и ты –

как выдох и как вдох –

сошлись у края, у черты,

на стыке двух эпох,

на том незримом рубеже,

как бы вневременном,

когда ты здесь, а я уже

во времени ином,

и сквозь завалы зим и лет,

лежащих впереди,

уже кричу тебе вослед:

постой, не уходи!

сквозь полусон и полубред –

не уходи, постой! –

еще вослед тебе кричу,

но ты меня не слышишь.

 

В 70-е и 80-е гг. Левитанский подписывал множество писем в защиту диссидентов (начиная с процесса Синявского и Даниэля), после чего его каждый раз на некоторое время переставали печатать, закрывали возможность встреч с читателями. В 1990 г. врачи настоятельно рекомендуют Левитанскому операцию на сосудах сердца, причем за рубежом – в России это было рискованно. Опять слово Ирине: «В 1990-м мы ездили в Брюссель делать ему операцию серьезную на сердце. Максимов, Бродский, Шемякин, Неизвестный дали деньги. Хирург сказал, что я должна с ним попрощаться, большой шанс, что не выживет. Операция длилась часов пять, это был католический госпиталь, там большой сквер, я ходила в сквере все это время, голова пустая. И вот я пришла в палату, смотрю, а на его кровати лежит другой человек. Я так тихо стала сползать по стенке. Больные, видимо, увидели мое белое лицо и стали кричать: «Но, но, реанимасьон». Он был в реанимации, как я не догадалась…»

Последний сборник стихов поэта, изданный в год его смерти, был назван «Меж двух небес». Так называется одно из лучших стихотворений книги. Финальные строки текста можно взять эпиграфом ко всей жизни Левитанского:

 

Ну что ж, мой друг,

приходит наше время.

Эй, брадобрей, побрить и освежить!..

И вдруг поймешь:

ты жизнь успел прожить,

и, задохнувшись

(годы пролетели),

вдруг ощутишь,

как твоего чела

легко коснулись вещие крыла

благословенной пушкинской метели…

 

Ну что ж, мой друг,

двух жизней нам не жить,

и есть восхода час

и час захода.

Но выбор есть,

и дивная свобода

в том выборе, где голову сложить!

 

Однажды он сказал: «Наш срок пребывания на этой земле очень краток. У меня даже формула есть – жизнь долгая, а проходит быстро».

В последние свои годы, пришедшиеся на распад СССР и начало капиталистической эпохи, Левитанский был весь погружен в прессу, события, радио, версии и слухи. Он остро переживал происходившее в России, вбирал в себя волны времени, его напасти, ужасы, катастрофы – в ущерб своему творчеству.

В 1993 году Левитанский подписал «Письмо 42» – публичное обращение группы известных литераторов к гражданам, правительству и президенту России по поводу событий 21 сентября – 4 октября 1993 года, в ходе которых произошел силовой разгон Верховного Совета России с обстрелом здания парламента из танков.

В 1995 г. на церемонии вручения ему Государственной премии, в Кремле, в присутствии всех высших чинов страны во главе с президентом Ельциным, он потребовал остановить войну в Чечне, говорил с ним как фронтовик, как старший, достойно. Вот что он сказал: «…Я благодарен судьбе за то, что выжил на той войне и после нее, что дожил до этих дней и до дня сегодняшнего. Я сердечно признателен моим коллегам и всем тем, кто счел меня достойным этой сегодняшней награды и отдал свои голоса за меня, за мою работу. Наверное, я должен был бы выразить благодарность также и власти, но с нею, с властью, дело обстоит сложнее, ибо далеко не все слова ее, дела и поступки сегодня я разделяю. Особенно все то, что связано с войной в Чечне: мысль о том, что опять людей убивают как бы с моего молчаливого согласия, для меня воистину невыносима. За моими плечами четыре года той большой войны, и еще маленькая война с японцами, и еще многое другое – думаю, что я имею право сказать об этом. Я понимаю, что несколько испортил нынешний праздник, но если бы я этого не сказал, не сказал того, что я думаю и чувствую, я не был бы достоин высокой литературной премии России…»

Как тут не вспомнить его стихи:

 

Пусть останутся при мне

эта мука и томленье,

это странное стремленье

быть всегда самим собой!..

 

25 января 1996 г. Левитанский чувствовал себя неважно. Был сильный мороз, и выходить из дому ему не следовало. Но он пошел: в городской мэрии должен был состояться круглый стол – собрание московской интеллигенции. Левитанский опять говорил о войне в Чечне, брал слово дважды, горячился. Больное сердце не выдержало… Юрий Давидович умер в возрасте 74 лет. И можно сказать, что он погиб как солдат.

Левитанский всегда был очень привязан к своим родным, близким, к друзьям, был благодарен им. Как многие настоящие поэты, он обладал даром предвидения. Возможно, он предвидел и свой скоропостижный конец:

 

Я вас не задержу.

Да-да, я ухожу.

Спасибо всем за все.

Счастливо оставаться.

Хотя, признаться, я

и не предполагал,

что с вами будет мне

так трудно расставаться…

 

***

Я ступаю не спеша

осторожными шагами,

будто мины под ногами,

и одна из них моя.

На зыбучий этот снег

осторожно ставлю ногу,

и помалу, понемногу

след теряется вдали.

В белый морок, в никуда

простираю молча руки –

до свиданья, мои други,

до свиданья,

до свида…

 

Использованы фото с сайта
https://levitansky.ru

Михаил ГАУЗНЕР