Я так никогда и не узнал их имен

Это очень странно, я ведь уже давно живу, и столько произошло всяких событий: репатриация, совершенно другая жизнь, бесчисленные встречи с разными людьми… А их помню так, будто вчера разговаривали…

Моя бригада. Херсон-76.

Последняя институтская практика. Лето… 15 мест в Херсонской области. Каждый из нас – мастер бригады на строительстве оросительных каналов.

Нам с Димкой (закадычный когда-то дружок – разбросало, развело…) досталось село Виноградово Цюрупинского района. В поезде Димка заигрывал с попутчицей:

– Девушка, мы с другом едем в полную неизвестность… В Москве – Моссовет, в Ленинграде – Ленсовет, а куда в Херсоне, в случае чего, обращаться?

Поселили в двухэтажной общаге вместе с рабочими. Димке на следующий день определили бригаду из другого села, так что виделись мы с ним в дальнейшем только по вечерам.

Со мной руководство ПМК провело краткую беседу, предупредив об осторожности: все мои рабочие живут здесь на поселении после отсидки разных сроков.

Меня представили бригаде…

Гиббон… Замкнутый немногословный мужик с удивительно подходящей к своей внешности кличкой – тяжелые надбровные дуги с кустистыми бровями, длинные руки…

Седой… Седого я не интересовал напрочь. Он смотрел сквозь меня, и это продолжалось все полтора месяца.

Хома… Поджарый жилистый мужик с хриплым голосом. В разболтанном дребезжащем автобусике, который вез нас по утрам на участок, он наливал себе полный, до краев, граненый стакан водки, осторожно подносил ко рту, закрывал глаза и, быстро-быстро шепча: «Компот, компот, компот…», залпом опрокидывал его в себя.

Вся первая неделя прошла под знаком его ежеминутных сомнений в моих словах и действиях. Но потом, и уже до конца срока, постоянно звучало: «студент сказал…», «да ты студента спроси…»

Борода… Глухонемой весельчак, непостижимым образом принимавший самое активное участие во всех разговорах. Понимал всех, и все понимали его.

Серый… Сергей, скорее всего. Высокий красивый парень, на несколько лет меня старше. Как-то, съездив втихаря на выходные в Херсон (им было запрещено отлучаться, а тем более появляться в областных центрах), разговорился вечером.

– Отпускать не хотела… Интеллигентная такая женщина… Доктор… – добавил он, помолчав. Прошло еще полминуты. По лицу Серого бродила мысль. – От такая ж… – показал он, завершив формирование образа.

Самые колоритные персонажи – Шахтер и Композитор. Не было в природе темы, предмета или слова, по которым они придерживались одной точки зрения. Споры по любому поводу – до хрипоты, до крика. Диапазон их интересов был чрезвычайно широк: от размера груди Софи Лорен до государственного устройства Бангладеш.

Шахтер… Тяжкие телесные повреждения (вломил жене по голове чугунной сковородой). Не пил, в отличие от остальных, совсем. Даже пива. По выходным надевал двубортный синий костюм с металлическими пуговицами, пестрый коротенький галстук на резинке, клетчатую фетровую шляпу и шел гулять по селу. Иногда его били. Трезвых по выходным в селе не было. Не было абсолютно. Там и сям живописно валялись мужики в позах, не допускавших даже мысли о том, что вот, дескать, человек отдохнуть прилег. За заборами пели и орали… Иногда казалось, что даже собаки, куры и гуси приняли на грудь…

Композитор… Абсолютный двойник композитора Шаинского – лицо, рост, тембр голоса. Но было еще одно, их объединявшее, – музыка. Главным сокровищем Композитора был тромбон, которым он зарабатывал по выходным на похоронах и свадьбах. Ему даже приходилось иногда отказываться от заказов, село было большое – 10 тысяч человек, и работа не кончалась. Однажды я случайно увидел Композитора в составе похоронной процессии. Он дудел в тромбон и плакал…

На участке я стоял с нивелиром, а он с рейкой скакал по откосам канала и кричал: «Валерка, куда?» Как-то вечером придвинулся ко мне на скамеечке у общаги:

– Мне бы хотелось тебя предостеречь, – иногда Композитор начинал изъясняться таким слогом, что я только хлопал глазами, – мне кажется, Димка – еврей.

«Он кричал: «Ошибка тут, это я – яврей!»» – пропел в голове Высоцкий. На ошибку собеседнику и было указано.

Маэстро несколько раз открыл и закрыл рот.

– Это… э… не… Да что ты мне мозги паришь?! – возмутился он.

– Вот те крест, Композитор. Чтоб я сдох. Могу паспорт показать.

Он долго водил пальцем по короткому слову и шевелил губами. Поднял голову и, глядя на меня совершенно круглыми глазами, пробормотал:

– Пишут, суки, что хотят…

Вот такая бригада. Никогда ни слова о детях, женах, прошлых жизнях…

На участок нас возил Витек – из местных. Он был сказочно мерзок, Витек. До тошноты. Постоянно декларировал перед пассажирами атрибуты своей состоявшейся, в противовес им, жизни и судьбы. Какое-то он напоминал животное… Когда он произносил название соседнего городка Брилевка (он говорил Брилеука), круглая его морда лоснилась от удовольствия. Так в моем сознании Брилевка и осталась эдаким городом греха, что-то между Бангкоком и Лас-Вегасом.

Мы строили каналы. Борода оказался умелым экскаваторщиком, остальные работали лопатами.

По вечерам мы обменивались с Димкой подробностями. Иногда надирались с бригадой.

У них были свои словечки, позаимствованные у сельчан. Почему-то все абсолютно глаголы заменялись словом «вышивать». «Вышивать» означало все: гулять, работать, пить, танцевать…

Я написал маме короткое письмецо, в котором рассказал, что мы днем работаем, а по вечерам вышиваем…

Моя бедная мама, врач-психиатр, ответила мгновенно, и письмо ее состояло в основном из осторожных вопросов…

В одно из воскресений вечером мы с Димкой вышли прогуляться. Навстречу нам шел пьяный в драбадан и мокрый от слез Композитор с тромбоном.

– Валерка, я тогда тоже еврей! – заорал он. Видимо, мысль эта не давала ему покоя.

Моя бригада… Гиббон, Седой, Хома, Борода, Серый, Шахтер, Композитор…

Композитора убили в пьяной драке недели через две после нашего отъезда. Мне рассказал об этом руководитель практики.

Помню, что ни с того ни с сего подумал о том, каким он был, когда был маленьким, как его укачивала мама…

Как же его звали, черт побери?

Валерий АЙЗЕНШТЕЙН