«Я делаю то, без чего не могу жить…»

Из-за крайне жесткого графика работы нам редко удается куда-то выбраться. Но несколько лет назад я попала на выставку картин Марины. И хотя я убеждена, что о работах художника должны говорить профессионалы, они правильнее расскажут о цвете, перспективе и композиции (а иногда попытаются и самому художнику рассказать, чего он хотел и что сделал), я все же набралась нахальства и пишу.

Я не могу говорить о композиции или цвете, я только чувствую, что некоторые картины со мной разговаривают, а некоторые (и это могут быть работы великих мастеров) со мной не разговаривают. Умом я отмечаю мастерство, удивительно выписанные лица и детали, но… но сердце молчит. И я понимаю, что это моя проблема, а у них есть право выбора, с кем говорить и кому нравиться. Но чего нет, того нет, и незачем притворяться, что есть.

Со многими работами Марины у меня получился этот внутренний разговор-диалог… Я переходила от картины к картине, возвращалась и шла дальше.

…Вот эти висящие на двух каменных столбах распахнутые, чугунные, увитые зеленью ворота, ведущие прямо в море, – кто из них выбежал? Окунуться с утра в море или навсегда ушел?

…А тут дохнуло жаром раскаленного испанского полудня. Сиеста. Мир замер. И ты замираешь возле картины, то ли тоскуя по этой расслабленности, то ли от печали, что не случилось самой увидеть именно эти тени, эту стену, вдохнуть этот горячий испанский полуденный воздух.

Я переходила от картины к картине, додумывая, вспоминая, видя глазами Марины не виданное мною, и из моего общения с картинами возникали не только фантазии, ассоциации и воспоминания, но и вдруг вполне четко оформилась и встала другая
тема: художник и эмиграция.

Я знала, что Марина долгие годы работала в известной игровой компании директором по дизайну (art director). Глядя на ее картины и зная, сколько времени, сил и нервов отнимает работа в хай-теке, тем более в такой должности, я попыталась понять, как можно было сочетать состояние художника и должность директора. А если совсем честно – как удалось сохранить в себе художника.

Вот с этого вопроса самой себе и родилось мое желание поговорить с Мариной обо всем, что прямо или опосредованно ведет к картине. Ни для кого не секрет, что людям творческих профессий сложнее жить: надо сочетать творчество и зарабатывание на жизнь.

Это и есть предыстория моей встречи с Мариной Гольдберг – желание не только посмотреть работы, но и узнать о человеке, который их создает.

Мы уже вдвоем ходили по ее дому, и это был, без сомнений, дом Художника… Марина показывала-рассказывала-вспоминала…

Вот такой у нас получился диалог-разговор, продиктованный нам картинами.

 

Марина: Это Яффо, а вот Тель-Авив, здесь Испания, немного Италии. Мы сидели с Борей (Борис Гольдберг – муж Марины, ее тыл. – Ж. С.) напротив, ели мороженое, и вдруг я увидела этот свет и эту тень, вроде как из ниоткуда. Тень как персонаж. И вот картина.

Жанна: Я не вижу у тебя картин с Сан-Франциско.

– Я не пишу СФ, он меня не возбуждает, я пишу в Европе и Израиле. Хотя один раз написала и наш город. Помнишь, во время пожаров в городе вдруг появился желтый туман… Свет – это то, что меня всегда интересует, я пытаюсь его поймать. Это ключ. Города Европы очень похожи, я их различаю по свету. В старинных зданиях всегда очень много деталей, они создают свои силуэты, в СФ нет этого визуального интереса. Написать его я могу, потому что умею, но это будет не то.

– А туман…

– Туман меня вдохновил. Смотри, вот это знаменитый иерусалимский камень, галереи, это Яффо… Там я пыталась поймать и передать этот полусвет узких улочек.

– Для меня это всегда было загадкой – как возможно передать свет… У тебя много работ, написанных маслом, а теперь, как я вижу, в основном ты пишешь акварелью. Почему?

– Весь принцип акварели – свет, а для меня это самое важное. Поэтому я к ней вернулась. Первые 20 лет жизни я писала акварелью. Это то, что у меня прекрасно получалось. Когда уехала из Питера, мне не дали вывезти ни одной моей работы. У меня было шоковое состояние, и, чтобы начать опять писать, я взялась за масло. Это другая техника, другой подход к живописи. Конечно, я не теряла акварель, но это не было основным, потому что я была очень занята детьми, работой.

– Извини, я не очень поняла связь между техникой и занятостью: масло, акварель?

– Когда ты пишешь маслом, ты можешь отойти, остановить работу, а потом вернуться и продолжить. Можешь переделать.

– А акварель?

– Она не прощает ошибок: ты должен встать, работать и закончить.

– Нельзя оставить?

– Можно, но определенный кусок картины ты должен закончить. Это краска, которая течет. И ты должен с ней дружить, пока она течет. В последнее время в поездках я пишу, а не только смотрю. С акварелью удобнее ездить, она занимает меньше места. И сейчас мне с ней комфортнее работать.

– Но, как я вижу, и масло не забыто.

– Нет, конечно. Просто должно быть настроение на определенную технику.

– Наверное, в свое время твой переход на масло был от шока, что тебе не дали вывезти твои же работы.

– Наверное, так. Но когда я вернулась к акварели, то поняла, что она не простила ухода… У меня не получалось так, как я писала раньше.

– Ты, видно, подсознательно делала то, что было раньше, там, и там же осталось?

– Да. И это не получалось. Я была очень расстроена.

– Но ведь прошли годы, изменилась ты и все вокруг.

– И я поняла, что это не так, как там. Это другое, но это мое тоже.

– Ты расписалась.

– Да. Не так, как в первые 20 лет. Другая живопись. Другой опыт и цели. Там были академические работы, а здесь я пишу то, что хочу передать. Пишу для себя.

Марина водила меня по дому и показывала работы, рассказывала о них, потому что у каждой своя история, за каждой что-то стоит.

– Вот изумительно красивое поместье в Сономе. Несколько зданий. Я писала там этюды и планировала вернуться после поездки в Европу. Там все сгорело дотла.

– Осталось только в твоих работах?

– Да. В этюдах…

В разговоре с Мариной я решила провести эксперимент над собой и попытаться по свету угадать если не город, то страну. Что-то получалось, а что-то нет.

– Я вижу, что в твоих испанских работах свет очень определенный, насыщенный, сильный. А в итальянских он мягкий. Эти страны рядом. Ну почему такое отличие?

– Свет разный, потому что строили и красили по-разному. Использовали разные материалы. Испания вся крашеная. А в Италии больше натурального камня. Он смягчает свет.

И тут я обратила внимание на то, что у Марины на шее висит необычный красивый кулон. Плоский, удивительного цвета-света камушек в оправе.

– Это из Италии, Марина?

– Нет, из Израиля.

 

История камня и не только

Арабы решили построить что-то, пригнали экскаваторы и выкопали 20 грузовиков «мусора», планировали свезти все это на свалку. Их остановили и заставили выгрузить. Там были бесценные исторические находки. Израильские археологи потом разбирали все это…

– Кисточками, как я понимаю, а не экскаваторами…

– Сама понимаешь, тут говорить не о чем и не с кем. Работали археологи, не экскаваторщики. Из осколков древних зданий умельцы делают вот такие вещи, продают, собирая средства на дальнейшие исследования. Говорят, кулон исполняет желание. Загадай.

– А можно два?

– А сколько хочешь, не я ими распоряжаюсь.

Я загадала два желания, и мы пошли дальше рассматривать работы.

– Это Питер.

– О, совсем другой свет… и не сравнить!

– Конечно, еще и зимний Питер. Ко мне на выставке подходили люди, спрашивали, нет ли у меня картин зимнего Петербурга. А откуда? Я уехала оттуда годы назад. Повернулась к Боре: «А что, может, поехать?» Боря сказал, что туда не поедет. Позвонила старшему сыну, он поехал. После этого я написала несколько работ, их раскупили. Питерский свет вообще совсем другой…

– Холодный, ясный и какой-то беспощадный, что ли…

– Да.

– А вот это Испания?

–

Это Тоскана. Ее обычно пишут так: холмы, зелень. Но она не всегда такая. Я была осенью и зимой, и я увидела другую Тоскану.

…Я пишу то, что нравится. Меня кто-то спросил: «Ты же писала натюрморты». Да. И сегодня пишу. Художники пытаются выставить то, что продается.

– Это тоже понятно: люди должны жить.

– Но пишут они все равно для себя. Кто может писать.

– А кто-то не может?

– Да. У кого-то школа не та. Пейзажи писать проще, остальное надо уметь рисовать. Хороший портрет требует школы. Природные пейзажи – ты понимаешь… дерево чуть ниже, выше, это почти абстракция. А все остальное надо уметь рисовать.

– Поняла.

– Приезжал всемирно известный, потрясающий акварелист. Мне удалось купить билеты на его занятия. Он объяснял людям технику работы с акварелью, но мне не это было нужно.

– А что?

– Я хотела посмотреть, как он пишет. Потому что в процессе ловишь то, чего он никогда не сможет тебе объяснить, потому что делает это подсознательно. Кстати, когда он ходил по классу, он подошел ко мне и поинтересовался, сколько раз я была на его занятиях. Я ответила, что это в первый раз, но рисую я 50 лет. Мы разговорились, он спросил, зачем я пришла. «Мне интересно, как ты пишешь, очень нравятся твои работы».

– Это американский художник?

– Родом он из Шотландии, но его привезли юношей в США. Он учился не в колледже, а у хороших художников.

– Как раньше… Ай-ай-ай, как же без промывания мозгов в колледже?

– Обошелся как-то, мастера научили.

Мы двигались по дому, от картины к картине, и вдруг я увидела какую-то необычную акварель, не совсем акварельную, что ли.

– Это в Израиле. Был такой очень драматический закат, я хотела его написать. А незадолго до этого поставила варить курицу на кухне на втором этаже. Пишу. О курице, конечно, забыла, пока не запахло паленым-горелым. Бегу наверх, тушу. Бегу вниз к своей работе.. Но это же акварель! Она уже в бумаге. Конечно, навык есть, я пробую вытянуть работу… и вот такой закат получился, не очень акварельный.

– Но очень красивый. Для акварели, как я понимаю, нужна специальная бумага?

– О, это очень интересно. Бумага особая, разных видов, толщины, по-разному впитывает воду. Я заказываю бумагу, которая стоит дороже, чем моя работа.

– ?!

– Она делается вручную, как 300 лет назад. Каждый лист вручную. Писать на ней божественно. На ней можно вытянуть то, что никогда не получится на другой. Вообще когда правильный инструмент – это потрясающе. Это совершенно другое дело. Когда я начала писать акварелью здесь, то поняла, что это не Россия. У меня была санкт-петербургская акварель, которую я считала непревзойденной. Она и правда хорошая. Но, прочитав блоги художников, я поняла, что есть и лучше. И вот сочетание той бумаги и тех красок дает потрясающие цвета.

– И мастерство художника, не забудем про это.

– Понимаешь, с акварелью вот какое дело: ты положил – есть цвет, работа воздушна и прозрачна, а потом акварель гаснет, причем здорово. Значит, надо класть цвет с учетом того, что он будет приглушен.

– Больше цвета?

– Раньше я так и делала. Что позволяет делать эта бумага и эта краска – класть цвет так, как ты его видишь. Она очень светоустойчива и не выцветает.

Кстати, – Марина показала мне картину, – это Канада, я впервые пробовала новую бумагу и краски. Видишь, небо розовое.

– Да, совсем розовое.

– Я взяла столько краски, сколько брала раньше, не зная, что эта краска не выцветает. То есть когда работа высохла, я сама обалдела, увидев цвет. А кисточки – это отдельная сага. Вот сколько, на твой взгляд, может стоить хорошая кисточка?

– Не знаю… долларов 50?

– Хорошая кисточка – 350 долларов. Какой художник может себе позволить это? Кисточек нужно много. Однажды я нашла магазин в Барселоне, online, кисточки по 35 долларов. Делаю заказ в США, цена автоматически меняется до 350 долларов.

– Все верно, здесь же доллары растут на деревьях.

– Так что когда мы оказались в Испании, зашли в магазин, и я начала скупать все. Буквально все. Весь магазин сбежался посмотреть на сумасшедшую американку.

– Марина, есть вещи, которых я не понимаю… например, бесконечность. Или вот я смотрю на твою картину – на это бездонное небо, блеск воды, на эту видимую прозрачность воздуха, игру света – и не понимаю, как это можно отразить, зафиксировать, написать это даже самыми хорошими красками и кистями.

– Художник замечает больше, чем другие люди. Смотри, у меня же здесь не все выписано. Эффект создается потому, что человеческий мозг додумывает. Мы же все пропускаем через себя – цвет, края, тени, что-то отсеиваем, даже невольно. Ты пишешь основное – то, что дает зрителю возможность увидеть здесь воду.

– Ой, точно, ведь она не написана!

– Конечно, но для тебя смотрится как вода, потому что я увидела, как эти цвета отражаются, и показала это. Остальное ты додумала и увидела воду.

– То есть я, можно сказать, соучастник этого дела. Как приятно…

– Абсолютно! Вот Кармел, мне понравилась синяя дверь, рыжая стена, как падают тени. А вот Франция, Венеция – старые картины. Им по 16–17 лет. Я разбирала завалы, готовясь к выставке, и кто-то меня спросил, почему я не выставляю их.

– Кстати, хороший вопрос: почему?

– Я постоянно пишу новые, и мне хочется показать их, в них я сегодня. Ты вообще знаешь, сколько я пишу?

– Нет, но по вопросу догадалась. Почему ты так много пишешь?

– Ты знаешь, у меня была сильнейшая нервная перегрузка, стресс на работе. Я вынуждена была уйти. Я пишу, потому что дышу этим, люблю это. Я сосредоточена только на письме, на красках, цвете.

– Это для тебя медитация, лечение…

– Да! Когда пишешь, никакие мысли, тревоги в голову не лезут.

– Марина, а как связана твоя работа – написание картины – с твоим настроением? Что влияет на что?

– Идет взаимовлияние. Бывает, я начинаю писать, потому что настроение не очень хорошее, и картина меня от этого уводит. Вообще это интересный вопрос: картина и художник, что на кого и как влияет. У меня есть знакомая художница, она пишет замечательные натюрморты, цветы. Ее работы очень жизнерадостны. А в жизни она человек очень нервный. Возможно, ее картины помогают ей поднять настроение.

– А что ты больше всего любишь писать?

– Портреты. Это для меня отдушина.

– Почему? В портретах же есть определенная заданность – сама натура.

– Да, но портрет позволяет узнать человека, его натуру. Иногда я даже знаю человека больше, чем он знает себя.

– И тебе, я думаю, не так важно знать, правильно ли ты поняла.

– Нет, конечно, это мое восприятие. Я обычно стараюсь увидеть в людях то хорошее, что есть в каждом. Так же я и пишу. И люди чувствуют это. Я смотрю на лицо, вижу глаза, морщинки, складки. Мы же изучали анатомию, и я понимаю, откуда что идет, что отложилось на лице, как работают мышцы, какие чувства выражены на лице.

– Я понимаю, что когда ты ушла с работы, то стала больше писать.

– Конечно. Я писала всегда, но я пахала так, что времени не оставалось. Сейчас другое дело. Пишу очень много. Складываю. Часто и не оформляю.

– Кажется, для тебя процесс важнее всего остального… Я хотела уточнить: ты была математиком, а стала художником?

– Нет. Я была очень способной в математике и физике помимо рисования. Мне очень нравилось побеждать на городских питерских олимпиадах. И вот после 8-го класса меня приняли одновременно в физматшколу и в художественную. И я не могла решить, что же мне делать. Сели мы с папой думать, и он мне сказал: «Будешь ты, доченька, инженером!» Я посмотрела на свою маму…

– Она инженер?

– Да. И я поняла, что точно не хочу быть инженером. Я пошла рисовать. Много чего я делала, спортом занималась.

– Каким?

– Прыгала с вышек. Люблю прыгать с парашютом.

– Мариночка, давай оставим тему высоты, потому что у меня голова кружится даже от мыслей о ней.

– Понимаю. Боря, кстати, тоже не выносит высоты.

– Ты выбирала между искусством и математикой.

– И выбрала искусство, но это очень неожиданно и интересно воплотилось в моей карьере здесь. Я работала арт-директором в игровой компании. У меня очень хорошо развита логика, я понимаю технические вещи. А визуальный ряд в играх зависит от того, что может сделать программист. Я это понимаю, поэтому, придумывая визуальный ряд, я учитывала, что они смогут запрограммировать.

– То есть ты не тот сумасшедший художник, который ставит невыполнимые задачи, видя только свое творчество?

– Конечно. Это дело коммерческое было. Я знала, как оптимизировать так, чтобы все быстро работало.

– Знание искусства и технологий помогло в карьере?

– Очень. Когда началось развитие игр 3D, я многое разработала в этом направлении.

– Марина, что ты ценишь в людях?

– Откровенность.

– А ты всегда откровенна?

Это зависит от того, с кем говорю, но в принципе – да. Мне мои говорят: «Ты говоришь, что думаешь, тебя же, наверное, боятся на работе». Ну, боятся так боятся.

– То есть ты и на работе откровенна…

– Да. Но мне это было проще: я была единственной женщиной среди мужчин. Для меня делали какие-то поблажки. Некоторые не совсем серьезно смотрели, поэтому я говорила все, что хочу.

– А кто-то говорит: обижают женщин, дискриминация.

– У меня было наоборот. Идет, например, совещание директоров, обсуждается новый проект. Каждый из них знал, что может мне задать вопросы – сколько времени займет, реально ли это – и получить четкий, обоснованный и быстрый ответ. Кроме того, что они понимали в рисунке? Ничего. У меня же большой опыт и знания.

– И редчайшее сочетание: знание живописи и технологии.

– Знаешь, Жанна, в игровых компаниях выживаемость от 3 до 5 лет.

– В каком смысле?

– Больше 3–5 лет не работают, как правило.

– Почему?

– Исключительно высокий уровень стресса. Работа требует от тебя 24/7.

– От программистов или тех, кто рисует?

– От всех.

– А много ли хороших игр?

– Очень мало. Но это неважно. Чтобы сделать игру, любую, требуется колоссальная энергия.

– Почему?

– Технологическая платформа постоянно меняется. Пока игру делают, новые технологии выходят. Это примерно каждые полгода. И ты должен делать игру с учетом будущих перемен. Поэтому идет постоянная переработка всего.

– Кошмар.

– Ты пытаешься догадаться, что вот-вот придет. Это огромный стресс. Посмотри на меня. Но я выдержала 25 лет. Динозавр.

– 25 лет в индустрии игр…

– Мне помогало то, что искала не я, а меня. Я не играю в игры сама, но знаю, что нравится. Однажды какой-то проект не принес ожидаемой прибыли, и один из директоров сказал, что это произошло потому, что оформление и образы сделаны были слишком хорошо… Это сумасшедшая индустрия, в которой надо постоянно угадывать и предвидеть изменения. Нагрузка колоссальная. На жизнь времени не оставалось.

– Эту часть я понимаю очень хорошо.

– Определенное время это можно было вынести. В нашей компании были нелимитированные отпуска. Как бы нелимитированные… Но темп работы был такой, что взять отпуск было почти невозможно. Я предупреждала, что уеду раз в год на 4–6 недель. Все подготовлю и уеду.

– Разрешали?

– Смирялись. У них не было выбора.

– А ты писала, когда работала?

– Да, иначе бы я сошла с ума. Я приходила с работы просто мертвой, становилась к мольберту и писала. Мне надо было отключиться. Когда я пишу, голова отключена.

– Напряжение страшное…

– Не то слово.

– Не представляю, как ты сохранила в себе художника при этом жесточайшем темпе.

– С другой стороны, мне повезло, что так сложилось с компьютерными играми. Иногда я думаю: а может, это был для меня повод, чтобы не пробиваться среди художников?

– Ну, мне кажется, что, когда хочешь встать на ноги, зарплата арт-директора совсем не помешает.

– Еще как не помешает. И детей растить, и образование дать. А покупка кистей, красок, бумаги?! Путешествия с детьми? Они у нас побывали в 30 странах. И когда у нас встал вопрос, не купить ли другой дом, мы поняли, что это выбор между новым домом и путешествиями. Я выбрала путешествия. Дети выросли со страстью к поездкам. И я очень этому рада.

Честно говоря, это была и работа на самоуважение. Я зарабатывала очень серьезные деньги. Поэтому когда вынуждена была уйти из-за стресса, то думала: «Какой кошмар! Как жить?»

– Жалеешь?

– Ни одной секунды. Дети выросли, они самостоятельные, думающие, образованные ребята. Боря работает. Я пишу, продаю картины, мы живем. Я делаю то, чего не могу не делать. Без чего я – не я. Мы живем!

– И выставляемся, как я понимаю… Твои работы можно увидеть в City Art Gallery of San Francisco, 828 Valencia st. и Portola Art gallery, 75 Arbor rd, Menlo Park.

Кстати, дорогие читатели, вы сможете посмотреть работы Марины Гольдберг 7 июня в галерее на 828 Valencia St. Открывается она в 7 pm. Приходите.

Интервью с Мариной Гольдберг
ведет Жанна Сундеева