Вставай, любимый. Идем дальше

Просто в последнее время все чаще появлялось вот это тошнотворное, липкое ощущение, что жизнь просрана. Причем абсолютно и бесповоротно. Требовалось объявить виновника случившегося. Подходящей кандидатуры не находилось, и тогда появилось абстрактное ВЫ. ВЫ были в ответе за всё: за неполученный диплом, к которому ползли 6 лет, за работу, которая менялась раз в полгода, за 3 идиотских развода, за бесконечные надрывные разговоры с родителями, за постоянно растущие долги, за друзей, которые, конечно, приглашали и звонили, но уже не были с ним на одной волне и чувствовали себя от этого неловко.

Позавчера он опять поругался с Надей. Причем настолько, что впервые за все их качельные-карусельные отношения, Надя (стальная, сильная Надя, которая тащила его по жизни вопреки всему, как милиционер тащит упирающегося пьяного хулигана), заплакала, молча покидала в сумку какие-то шмотки и вышла не оборачиваясь. А он остался, весь в ореоле своей абсолютной правоты, принц на белом себе. Первые два часа всё складывалось по законам жанра: он курил одну сигарету за другой, пил коньяк и планировал, как он будет ее, глупую, прощать, когда она вернется, и каким упоительным сексом всё завершится. Но потом позвонила мама. Она звонила раз в два дня по принципу «узнать, что у вас всё в порядке».

Обычно с ней общалась Надя. После разговора с ней мать успокаивалась. Поэтому услышав сына, она сразу спросила: «А где Надя?». Олег, всё ещё пребывавший в мантии своей правоты, задорно заявил, что мадам свалила из квартиры, и, слава богу, наконец-то стало тихо. «То есть как свалила?» – судя по голосу, мамино давление росло по экспоненте. «Ножками, мам, ножками. Не переживай, через пару дней вернется, пообщаетесь, будет что обсудить. Ты, главное, это… не дёргай меня ради бога. И давай на этот раз без морали и глубоких бесед, ладно?» «Ладно, сынок. Только она не вернется». И сказано это было настолько просто, настолько не похоже на любую из маминых интонаций, к которым он был готов, что он растерялся.

И вдруг ясно понял: не вернется. И внутренне взвыл. За что мне это? Что ВЫ все от меня хотите? Сволочииии! Два дня валялся дома, закрыв окна и отключив телефон. Тупил в телевизор и опустошал холодильник (хорошо, Надя успела закупиться перед уходом). На третий день душа потребовала выхода в свет. А именно: зайти в уютный барчик за углом и сидя за стойкой поделиться с кем-нибудь… или просто пообщаться…

В баре было много народу. Все-таки четверг. Но, как назло, это были в основном парочки, живущие по соседству, или студенты. Ни те, ни другие для общения не годились. В общем одиночество в толпе. Дурной, кругом чужой и неприкаянный, он пытался первый раз в жизни напиться. Сам. В караоке какой-то парень пытался исполнить «Костер» Макаревича. Олег улыбнулся. Когда-то и он пел эти песни под гитару. Образ Макара ему очень импонировал. Как там было?… Три сестры… Три создания нежных… Да уж, это точно про него.

А в кафе напротив за столиком сидели три женщины. Они были настолько разными, что с первого взгляда трудно было даже предположить, что между ними общего. Ярко накрашенная и вызывающе одетая красивая брюнетка с несчастными глазами, высокая утонченная мечтательная блондинка в длинном платье и берете собственной вязки (этакая поэтесса) и третья…ничем не примечательная милая женщина средних лет в джинсах и свитере. Это, кстати, и была Надя. Вот уже полчаса они втроём молча наблюдали за Олегом. Театр одного актера за стеклом.

Наконец Блондинка спросила:

– И что? Это окончательно? Ты решила?

Надя ответила не сразу.

– Не знаю… Боюсь знать…

– А по-моему, давно пора было заканчивать весь этот цирк,- брюнетка нервно закурила…

– В самом деле, сколько ты собиралась его тянуть, Надь? Жизнь одна, и другой не дадут. А вокруг столько других, которые ждут тебя.

Надя улыбнулась:

– Меня не ждут… я прихожу сама. Туда, где уже выжжена земля. Интересно, кто постарался.

Брюнетка вскочила:

– Опять?! Это было 20 лет назад! – но под взглядом Нади села назад и сникла.

С Любочкой Олег познакомился в 19 лет. Яркая, искристая, своя в любой компании, она казалась была слеплена специально для него. И, обнаружив ее растрепанную на следующее утро после знакомства, закутанную в его халат у него на кухне, он, не сомневаясь ни секунды, понял, что это та самая, на всю жизнь. И к черту учебу, к черту всё, что может хоть на секунду оторвать от неё. К черту родителей с их нравоучениями (как они вообще посмели… про его Любу…) … и в загс…побыстрее. А дальше начался ад. Все то, что раньше восхищало (красота, общительность, обаяние), теперь бесило и вызывало спазмы ревности. Скандалы сменялись ледяной тишиной, злость сменялась депрессией, и в завершении пошлый дурацкий адюльтер с бывшим однокурсником, чтоб раз и навсегда оборвать этот кошмар.

– Девочки, не надо…ну что вы, самом деле, – беспомощно выдохнула блондинка.

– А что, Надя права… – встрепенулась Люба – Только ведь не я одна тут постаралась, да, Верочка?

Слезы покатились как-то сразу, сильно и без предупреждения:

– Верунь…прости, я не хотела……

– Я тоже не хотела,- прошептала Веруня.

Он познакомился с ней в театральной студии, куда пошел с подачи энергичной маминой подруги, которая предложила студию в качестве альтернативы зубодробительным походам к психологу (естественно, маминому другу). Идея ему понравилась. Народ там собирался веселый, разношерстый. Вроде даже что-то играли. На третьей репетиции он заметил Веру. Образ Елены Соловей из Михалковского шедевра («Вы звери, господа…»). Хрупкая, не реальная…женщина-мечта. Они гуляли по набережной, читали Цветаеву и Бродского, ходили в театр и ужинали сыром и вином. Правда, через некоторое время оказалось, что хрупкость и эфемерность плохо сочетаются с безденежьем. Богемная жизнь также требовала затрат. В силу того, что Олег все ещё наблюдал у себя остатки депрессии и не мог полноценно работать, работала Вера. А отработав полный рабочий день и наблюдая мужа, возлежащего на диване в ожидании ужина, Вера очень быстро обнаружила, что мечтательности и эфемерности в ней значительно поубавилось. А вместе с ними сильно сдали и чувства к любимому. И птица Вера, взмахнув крылами, улетела к новому воздыхателю, чуть менее возвышенному, зато значительно более надежному.

А Олег, окончательно убедившись в своей никчемности, переехал обратно к родителям и пошел работать чем-то вроде секретаря в небольшую фирму одного из маминых друзей. Возобновились походы к психологу. Жизнь стала напоминать день Сурка. Тут его и обнаружила Надя. Она приехала на вызов к его маме, требовались уколы преднизолона. Она появилась в его жизни спокойно и буднично, как будто всегда была – просто он не замечал. И впервые у него был его быт, была еда, кто-то спокойно выслушивал его мысли и не скандалил после очередного увольнения, была забота и любовь. Всё было ровно и спокойно. Абсолютно. И он не выдержал. Он пытался выбить ее из этого спокойствия любым способом. Ему опять хотелось фейерверка, а рядом было ровное горение свечи. Он изменял ей, с кем удавалось, скандалил по любому поводу, потом притаскивал цветы и лез с нежностями. А два дня назад он метнул гранату:

-Ты же железобетонная Надька. Именно такая и нужна. Ты не для любви, ты – для жизни.

Олег спал, опустив голову на руки. Три пары глаз смотрели на него.

– Ладно, девочки, идите,- тихо сказала Надя.
– А ты? Как же Надя? Вернёшься?
– Идите девочки…ему без меня нельзя.

Олег спал. Надя расплатилась и, обнимая его за плечи, тихо прошептала на ухо: «Вставай, любимый. Идем дальше».

Гелена Степура