Визит Майи

Вокруг полно малышни. И все меня угощают, и все мне радуются. Я радуюсь тоже, потому что угощение хорошее: ванильное мороженое с клубникой в стаканчиках из молодого бамбука. Дети в восторге от того, что каждый маленький укус мороженого я заедаю укусом свежего бамбукового стаканчика. А, да, и при этом я раскачиваюсь на качелях. То есть качели раскачиваются сами собой, а я лежу на животе сверху на перекладине. Ну и как можно проснуться не в хорошем настроении?

Конечно, мое лицо выразило недоумение, когда из другой комнаты раздался мелодичный голос: «Завтрак для панды готов. Панда будет кушать за столом, как все приличные животные, или завтрак подать на дерево?»

Ее способность давать мне названия (не, это не клички) не переставала меня удивлять. Ну, если бы, скажем, она меня назвала «миленький», «дорогой». Да пусть даже «самый умный в мире Карлсон». Ну, что-нибудь такое, привычное. Или, скажем, как одного из героев Клинта Иствуда. Но как надо реагировать на такие обращения, как «фонарик», «колесико», «неваляшка», «ежик»? А как насчет «пончик» или «сиропчик»? Это из повести о Незнайке. И почему-то «аркатура». Ну, это, я понимаю, дань ее архитектурному образованию. Я посмотрел в энциклопедии и не нашел ничего общего между высокими арками и собой.

На мой вопрос я получил интеллигентный ответ:

– Но это же лучше, чем «бордюр»!

Но с каких делов вдруг зовет меня пандой? Я же еще даже не…

– Слышь, а чего ты вдруг стала меня звать пандой? Из-за размеров моей талии, незаметно переходящей в корму?

– Ты же мне сам так представился.

– Где? Во Дворце бракосочетаний? Или при знакомстве с твоими родителями, типа: «Здрасьте, я панда, имею честь просить руки…»

– Как где? В постели. Сегодня ночью.

– Ой, вот только не надо мне вот это на это самое вешать!

– Честно. Я тебе громко нашептала в ухо, чтобы ты повернулся на бок. Как почему? Потому что всхрапываешь, как жеребец, которого ведут на случку. Чего лыбишься? Что жеребцом назвала? Успокойся, это в очень переносном смысле. И в отношении всхрапывания только. Не надувайся, лопнешь!

– Не понял, где жеребец, а где панда? Где имение, а где вода?

– Да так я тебе нашептала. Громко. А ты, поворачиваясь на бок с моей помощью, вдруг сквозь сон выдаешь: «Мы, панды, не храпим. Мы дышим всем телом сразу. Всем мехом». Так и как мне вас теперь называть, сеньорита?

Завтрак был отменный. Я, честно говоря, боялся, что на тарелке вместо отбивной будет цветная капуста. Сырая. Ну, как замена молодым побегам бамбука.

После завтрака я только собрался немного полежать, чтоб жирок завязался, когда она зашла в комнату, одетая, как английские колонизаторы в Африке времен Киплинга. То есть шорты и рубаха цвета хаки, и шляпа, как у золотоискателей на Юконе.

– Ну и сколько я должна торчать на морозе?

Завтрак из трех блюд и куска пирога настроили меня на ироничный лад. На другой лад я не тянул по случаю набитого живота.

– Последний раз температура в нашей округе ниже 29 градусов жары по Цельсию была отмечена в «Повести временных лет», где-то 1000 лет тому. И это…

– Ты же вчера мне сказал, что сегодня сразу после завтрака мы отправляемся в мое-твое место. Ты такой уже старый, что забываешь простые вещи?

Это напоминание возраста работало всегда. И сейчас это не было исключением. Я скривился, пробормотал себе под нос несколько крепких выражений, которые выдумал сам и никогда вслух не произносил, и медленно оттолкнулся от дивана. А не произносил я эти выдуманные выражения, так как их не было. Я просто шевелил губами, глядя в сторону.

Я начал собираться. Она почему-то открыла дверь в кухню, зажгла одну из конфорок и поставила чайник на огонь.

– Я не понял, тебе что, мало, что с утра на улице под 30 градусов? И жары? Согреться хочешь?

– Ну конечно нет. Мой отец военный. Он мне рассказывал, что утром в казарме сержант зажигал спичку, и пока спичка горит, все должны одеться и построиться на плацу. Это где-то 45 секунд.

– Твои аналогии начинают меня пугать. При чем тут сержант и чайник?

– Вот мне просто интересно, успеешь ли ты найти свои шорты, которые ты уже надел, прежде чем чайник закипит.

– Ладно, про мой возраст ты уже сегодня упоминала три раза, а…

– А подумала четырнадцать раз.

– Ну, это у тебя возрастное. При муже средних лет молодая жена.

– За последнюю фразу прощаю все. И выключаю чайник.

– Так, все выключено, окна закрыты, соседи знают, что мы на несколько дней уедем. Кошкам корм оставлен, свежий песок я вчера сам насыпал. Что-то еще?

– Ну, дети у бабушки. Свои фамильные драгоценности я оставила на видном месте – пусть забирают сразу, а не устраивают разгром по всей квартире. Все, двинули, а то еще что-нибудь вспомним. Или кто-нибудь позвонит.

Добираться до моего места, которое стало и ее местом, часа четыре. Дорога вскоре стала почти пустой. В такую погоду в такие места нормальные люди не ездят. Но годы назад я, а вскоре и она, почувствовал особую прелесть этого места. Его всепоглощающее величие на уровне равнодушия.

Первое время мы пытались как-то разделить наше отношение к этому месту со знакомыми. Натолкнулись на вежливое молчание, обычно заканчивающееся словами: «А вы же еще не попробовали наши фирменные сэндвичи. Моя жена может даже (ха-ха-ха) патент взять на них…»

Мы перестали говорить на эту тему со знакомыми.

Когда в машине двое, то молчать долго не получается.

– Мне понравилась твоя последняя работа.

– Ты имеешь в виду отбивную к завтраку?

– Да нет. Я говорю о твоей последней картине, ну, там, где…

– Ты сейчас говоришь так же, как твой старый знакомый. Ну, тот, который в ответ на вопрос, а как твой последний рассказ, воскликнул: «Батюшки святы! Да если бы я знал, что это наконец-то твой последний рассказ!»

Мы оба рассмеялись. Действительно, то была хорошая и к месту фраза.

– Ладно, я о той картине, где ты нарисовала то место, куда мы едем до того, как, судя по всему, бог его проклял. Действительно здорово. Вместо высохших рек – голубоватые воды среди покрытых невиданными травами и цветами холмов. Покрытые деревьями горы. Мне понравилось.

– Спасибо. А как тебе моя акварель, где старая католическая часовня на закате?

– Симпатично весьма. Я бы даже украл ее.

– Ну, таких комплиментов я еще не слыхала. А вон заправка. Заворачивай!

– Да еще больше половины бака! Зачем?

– Давай, заворачивай! Почему я всегда должна все разъяснять, как для папуасов? Не в обиду им сказано. Я же не задавала подобных вопросов, когда во Дворце бракосочетаний за пять минут до нашей очереди ты вдруг решил вдохнуть воздух свободы в последний раз. По твоему выражению. Но почему-то пошел не к выходу на улицу, а в сторону туалета. Можешь мне пока купить шоколадку. Я буду в машине раньше, чем ты.

Она не оказалась в машине раньше, чем я. Шоколадка у меня была в кармане. Для себя. Но такой случай я упустить не мог. Она действительно справилась очень быстро.

– Как, уже?! – это я ей.

– Как, уже?! – это она мне.

– На тебе шоколадку в награду за быстроту и оперативную смелость при выполнении неотложной задачи.

– Спасибо, Ваше Лордство! Если бы я сама три дня назад не купила набор из десяти маленьких шоколадок, от которых к вечеру осталось только три, я бы сейчас расчувствовалась. Но сам не съел, и за это – спасибо. Поехали!

Солнце било в машину со всех сторон. Из кондиционера дул слегка теплый воздух. Музыку включать не хотелось. Наконец впереди замаячила знакомая развилка.

– Слышь, давай вначале поедем в ту сторону, где мы еще не были.

– Харэ! (на студенческом сленге – «хорошо».)

– Слушай (это я говорю), всегда хотел спросить, а с чего вдруг ты обратила на меня внимание при таком количестве соискателей?

– Честно говоря, одна-единственная деталь привлекла мое внимание к тебе.

– Ну, скорее всего, мое остроумие.

– Твое что? Остроумие – это не когда цитируют страницы, написанные кем-то. Это хорошая память и нужный момент. Остроумие, я так понимаю, это когда ответ твой короткий, умный, с подначкой и в тему. Один, а не подборка анекдотов. Чего надулся? Я же говорю, что не это привлекло меня к тебе.

– А что?

– А помнишь, когда шел разговор о том, какой фильм хотели бы снимать. Ну, были разные идеи. А ты сказал, что хочешь снять фильм по рассказу О’Генри. Ну, многие хотят. И я спросила у тебя, а почему именно его. И твой ответ – это в какой-то степени причина, почему мы сидим рядом. Ну, скажи уже!

– Ты привел цитату из О’Генри. Где-то так: «Благополучным концом своих рассказов я хочу сказать: «Люди, не верьте мне! В жизни так не бывает. Но, прочитав мой рассказ, постарайтесь сделать так, чтоб это было…» И я поняла, что ты – это не то, что ты из себя строишь.

Спустя короткое время мы увидели несколько очень примитивных деревянных построек и, конечно, маленький офис неподалеку. Зa одну ночь мы заплатили совсем немного, но зато получили на всю ночь доступ к естественному небольшому прудку вулканического происхождения. Прудок был длиной всего метров семь-восемь, и на берегу его через каждые метра два стояли надписи: «Горячо», «Очень горячо», «Кипяток!».

Никаких машин, кроме нашей, видно не было. С заходом солнца жара ушла так быстро, как будто ее вообще не было. Когда стемнело, мы решили опробовать прудок.

– Ты чего, от жары окосел? Ты что, собираешься идти голяком?

– Так вокруг аж до Луны никого нет. Ну, если тебя смущают классические формы, то…

– Классические формы меня не смущают. Надеюсь, ты сейчас не про себя? Чего ты надулся? Я же все-таки иду в шортах. К чему тебе эта показуха, тем более что…

– Ну, договаривай! Тем более – что?

– Тем более что это не музей антиквариата! Это если ты считаешь себя экспонатом. Твой внешний вид во всех видах, так сказать, меня вполне устраивает. Если тебе это интересно. Я же понимала, за какой предмет выхожу замуж. Вот что бы ты заявил, если бы я вдруг решила эти тридцать метров от двери до бассейна пройти а-ля натурель?

– Я б сказал, что ты девушка с хорошей фигуркой и приятная во всех отношениях.

– За это слово, «фигурка», я тебе прощаю все до утра следующего дня. Но не обольщайся!

Вода была горячая и очень какая-то расслабляющая. И да, это была натуральная минеральная вода, разогретая вулканической активностью. Прямо на стенке прудка висело предупреждение, что сердце должно оставаться выше уровня воды.

Над головой уже непрерывно дул ледяной ветер, а мы молча сидели в этой природной каменной ванне. Глаза закрыты, мыслей никаких, и только ощущение сотен маленьких пузырьков, обволакивающих не только тело, но, похоже, и мозг.

А весь следующий день мы провели в местности, где была масса камней от очень больших до совсем малюсеньких. Это то, ради чего она вытерпела четыре часа в машине накануне. Минералогия. Не теоретическая, а прикладная. Ее маленький рюкзачок стал неподъемным. Но там были опалы, необычные кварциты и еще куча камней с названиями, которые я даже не пытался запомнить. Но красивые. Например, аквамарин. Нет, его там не было, но название красивое.

А я ходил куда глаза глядели. А глаза глядели повсюду: на высохшие русла, изломанные, как после взрыва, на фантасмагорические скалы как результат того же взрыва, на подавляющие своей бесконечностью пространства.

На все то, что характеризуется двумя словами: рай земной. Но не сейчас, а где-то десять миллионов лет тому назад. Хочется верить.

Последнюю ночь в этих местах мы провели в палатке. Но сначала просто посидели на еще теплых валунах. Посидели без разжигания костра. Вокруг была ночь. Холодная, с ветром, который заглушал все другие звуки. У нас была с собой бутылка красного вина, и мы, закутавшись в куртки, потихоньку потягивали из складных алюминиевых стаканчиков.

– Ну, не жалеешь?

– Что вышла за тебя замуж? А куда я могла деться? От тебя же не было спасения. Даже когда я принимала душ, то не была уверена, что ты не сидишь под умывальником. Это очень раздражало. Но и впечатляло. Хотя меньше. Я просто подумала о том, что муж с таким терпением очень хорош, чтобы стоять в очередях. Не будет истерить.

– Это приятно слышать, но я о поездке сюда.

– Я же согласилась еще позавчера. Чего спрашиваешь?

– Тебе еще подлить?

– Давай… Все… хватит.

– Знаешь, вот до меня никак не доходит, а почему мы до сих пор вместе? Ну, наверное, потому что я неконфликтный.

– (Поперхнувшись вином, закашлявшись) Ты?! Неконфликтный??? Или это ветром надуло? Неконфликтный? Это как сказать, что Шварценеггер – трансгендер. Если бы не мой ангельский характер, если бы не моя интеллигентность, природная тактичность, сверхчеловеческое терпение, женское снисхождение, если бы не мое чувство юмора и умение сводить пустячные конфликты к нулю, если бы не…

– Ну да. Как говорил Остап, с таким счастьем – и на свободе! Одно дело – все это перечислять. А совсем другое – все это вытерпеть! Мне. А знаешь, почему я все это терплю и буду терпеть?

– Знаю! По той же причине, что и я. Потому что…

Я проснулся.

Пояснение к заголовку рассказа.

«Майя» – понятие из индийской философии: иллюзия. Человек из-за своего неведения строит в уме ложное представление о существующем мире, такое представление о мире является майей. Для индуизма и буддизма характерно сравнение майи с постоянно меняющимися очертаниями облаков, пузырями на воде и т. п.

Alveg Spaug©2025