Вера и Любовь

И Сретенские переулки – каждый со своей душой и очарованием внутренних дворов, которые арками соединены с улицей.

И конечно, Сретенский бульвар, а дальше – Чистопрудный.

А если пойти направо по Мясницкой, то уже через полквартала налетает волна одуряюще-прекрасного запаха свежемолотого кофе.

Значит, уже совсем рядом китайская пагода знаменитого магазина «Чай-кофе».

Там меня как-то посетило фантасмагоричное видение: в магазин вошла девушка в зеленом плаще, высоких зеленых сапогах и кожаных зеленых перчатках.

В руках она держала зеленый зонт, а на ее плече, не выбиваясь из общей гаммы, болталась зеленая сумочка.

Девушка подошла к прилавку чайного отдела и спокойно сказала:

– Зеленый, пожалуйста.

В начале 80-х я снимал комнату в Печатниковом переулке.

Несколько домов в округе были известны как «дома НКВД».

В них доживали свой век вышедшие в тираж чекисты-пенсионеры.

Сестры Вера Матвеевна и Любовь Матвеевна жили вдвоем в большой 5-комнатной квартире.

Обе уже давно были на пенсии, обе всю жизнь прослужили в центральном аппарате на Лубянке.

Старшая, Верочка, со смазанной после инсульта речью, слегка подволакивала ногу и была полной противоположностью активной энергичной Любаше.

На работу Верочку в 1939-м принимал лично Лаврентий Палыч.

Сказано было с причудливой смесью интонаций человека, гармонично колебавшегося вместе с линией партии.

Однажды Верочка была замужем.

Это событие не оставило ни детей, ни сколько-нибудь глубокого следа в ее душе и памяти.

– Он был враг, – коротко прошамкала она, облизывая ложечку душистого земляничного варенья, и я подумал, что наверняка бдительная девушка сама разоблачила своего любимого.

У Любаши опыта замужества не было, но, судя по горящему глазу, не вся ее жизнь без остатка была отдана беззаветному служению госбезопасности.

– Мальчики нас не забывают, – приговаривала она, – забегают иногда, с праздниками поздравляют.

Одного такого мальчика с мелко трясущейся головой в белом облачке волос и тяжелым слезящимся взглядом я видел как-то мельком.

Бывшими чекисты не бывают, и Любаша в пределах квартиры установила за мной наружное наблюдение.

Видимо, с годами навыки скрытого сыска были утрачены: она громко прикладывалась ухом к замочной скважине или просто в любое время врывалась в комнату (без стука, разумеется) с каким-то не терпящим отлагательства вопросом, что-нибудь вроде «как пройти в библиотеку?».

Нужно было принимать меры.

Природное человеколюбие взяло верх – идея установки капкана на пороге комнаты была мною решительно отвергнута.

Навесил крючок. Любаша билась о дверь всем телом и грозилась взыскать за порчу имущества.

Привод кого-либо в гости превращался в общевойсковую спецоперацию со всеми сопутствующими элементами: разведкой боем, определением путей отхода и отвлекающими маневрами.

Верочка из своей комнаты выходила редко и опасности почти не представляла, а вот Любаша находилась одновременно всюду и потому подлежала нейтрализации.

Одна из блестяще проведенных операций…

Звонок телефона. Любашин топот по коридору…

– Але? Слушают вас.

– Что там у вас происходит?! – голос в трубке принадлежал члену группы поддержки, звонившему из ближайшей будки. – Вы заливаете нижнюю квартиру.

– А? Каво? Хто говорит?! – заполошно прокричала ответственная квартиросъемщица.

– Заливаете, говорю! Это сантехник, я у ваших соседей снизу.

– А у нас сухо! – снова выкрикнула Любаша.

– Видимо, скрытая течь, – определил проницательный «сантехник». – Значит, слушайте внимательно. Вы сейчас должны войти в ванную и перекрыть вентиль. Я тут все проверю и постучу по трубам, тогда можете открыть. Ждите в ванной, очень важно открыть вентиль сразу после стука.

Любаша, для которой, как и для большинства советских людей, сантехник был безусловным начальством, приказы которого не обсуждаются, беспрекословно выполнила распоряжение.

И пока она профессионально дожидалась стука, путь от входной двери до моей комнаты был открыт.

Поначалу сестренки были восприняты мною как подарок небес. Вот, думалось, сейчас я все узнаю.

В те времена меня безумно интересовало все связанное с историей деятельности органов.

Собирал информацию по крупицам, рыл землю в поисках свидетельств, читал Авторханова, Солженицына, пытался проследить судьбы жителей Дома на Набережной…

Это сейчас безотказный «Гугл» без лампы в морду и иголок под ногти мгновенно и радостно ответствует на любой вопрос, а тогда…

Тогда без особого допуска невозможно было получить в библиотеках никаких старых газет, и я, напропалую используя личные связи, часами просиживал в читалке с подшивками газет за 37-й, 40-й, 53-й…

Надежда на моих чекисток оказалась совершенно пустой: железная выучка, ноль информации.

Однажды я попробовал их напоить. Старушки лихо хлопнули по полстакана водки и размякли…

– Куда делся Поскребышев? – приступил я к допросу.

(Не то чтобы меня как-то особенно волновала его судьба… Но он был единственным, кто был рядом со Сталиным все 30 лет, был его тенью. Заведовал Особым сектором, Секретным отделом и бесследно исчез без каких-либо упоминаний в прессе сразу после смерти Хозяина.)

– Он на шем-то па-га-рел, – выдала Верочка и перестала реагировать на внешние раздражители, а Любаша прикинулась девочкой-дебилом и заговорила о грибах.

Кремень…

Замечательное было время.

Послеолимпийская Москва стала чуть раскованней и легкомысленней, блестящими спектаклями и актерами искрились театры, а мне было двадцать шесть…

И голос кукушки на бульваре вызывал где-то на уровне живота тревожное и радостное чувство…

Валерий АЙЗЕНШТЕЙН