Трус

Мы были дружбаны, но если его, спокойного и рассудительного, чем-то обидным затронешь, то желание подраться просто лезло из его долговязого тела. А я, дурачась, в азарте спора или веселой отвязности затрагивал его, и тогда он требовал “стукнуться”. Отказываться было позорно, и мы со Славкой, а с нами еще полкласса уходили драться к школьным мастерским. Там было всегда темно и грязно. Туда никогда не заглядывали ни директор, ни учителя. Сам хозяин мастерских трудовик Иван Григорьевич по кличке “Стружка” спал в столярке на продавленной оттоманке, если не было занятий или спиртного в ящике верстака. Между стен школы и мастерских в уголке двора мы “стукались”.

Я последний раз пытался отговорить Славку от драки, но он не слушая, бросался на меня, словно бойцовый петух, и мы начинали бой. Я едва доставал ему до плеча, и он все норовил “постучать” меня по голове, а мне был доступен только его нос и я бил по нему. Дрались мы до первой крови, а так как нос всегда слабее головы,то первая кровь шла из носа Славки. Он затыкал его припасенной заранее промокашкой, и спустя несколько минут мы мирились и шли в школьную столовую за любимыми пирожками с повидлом.

Вообще у меня полностью отсутствовал азарт бойца. Даже во время драк двор на двор, или улица на улицу я старался избегать прямых столкновений или, наоборот, быстро находил явно здоровых пацанов, лез в драку, получал по морде и с чистой совестью выбывал из драки, размазывая кровь по всей физиономии. Я не любил, когда били меня, но я еще больше не любил бить других.

Никогда не обманывал себя, и позорное слово “трус” звучало во мне, как тихий протяжный стон.

Пришло время, окончена школа. Я абитуриент, потом экзамены – и я студент вуза. Занимаясь в моем институте, каждый был обязан записаться в одну из спортивных секций, и я пошел в группу классической борьбы. Был нелепым мой выбор профиля института, но еще более бессмысленным был выбор спортивной секции при моем отношении к дракам. Правда, тренер по фамилии Скалозуб сказал уже на первой тренировке:” А знаешь – будет толк. У тебя короткие и сильные ноги, а в нашем деле это важно! Давай, вперед!”

Я давал и даже получил второй разряд, но спустя год тренер выгнал меня и

с огорчением сказал: “Парень, я терпел, я видел,что нет в тебе ни стремления, ни желания выиграть, но когда ты лег под этого хиляка из “Спартака” только потому, что он попросил тебя об этом… Ты позорно сдался ему на первых десяти секундах… Иди с глаз моих! Я зачет тебе поставлю, но ты уходи! Займись шашками.Там есть игра в поддавки!”

И я ушел. В институте старался избегать драк, хотя у моих товарищей нередко в подпитии чесались кулаки, но пару – три новых анекдота, рассказанные мной, моя сопливая молодость играли роль белой тряпки. Я был самый молодой в группе. Мне стукнуло семнадцать, а большинство одногруппников были в возрасте двадцати пяти – тридцати лет. Не с руки было драться с пацаном.У меня сложились хорошие отношения с ними, и я нередко проводил время у моих ребят в студенческом общежитии. Там была свобода, веселые девчонки, частые разговоры о женщинах и байки о сексе, что сильно разжигало тогда мое юное воображение. Меня тянуло к ним. Нередко жильцы записывали пулечку в преферансе. Играли по копеечке за очко. Меня тоже старались усадить за стол, но и здесь мне не хватало азарта. Я не играл, а просто смотрел на игру. Полученные от пульки деньги шли на доброе дело. Я, как самый младший, получал весь выигрыш и бежал в ближний гастроном. Выбор был невелик: вино “Биле мицне” по прозвищу “Биомицин” или портвейн “Три семёрки” по кличке “Бормотуха”.

К бутылке я покупал ржаной хлеб и пачку столового маргарина. Маргарин резали ниткой на десять равных частей – по два бутерброда на каждого.Если выигрыш был более значительным, то хлеб и маргарин оставались в том же объеме, а вина покупалось больше. Чаще всего я проводил время в особенной комнате. Ее в общаге почтительно называли “ККК и К”. Там жили три Коли и Костя – наш староста. Коля Муха – солидный мужичок из Луганска. Ему было за тридцать, и он отслужил армию, был женат и учился по контракту. Второй Николай – по кличке Барбудос. Смуглый, лицо бородатое и веселое. Кличку получил благодаря своему сходству с легендарным Фиделем Кастро. Крепкий и невероятно сильный, он был моим товарищем и защитником от “стариков”, желающих подшутить над “салагой”.

Третий Колян, краснеющий как девчонка, спокойный и тихий, был из тех, кого можно спрятать за удочкой, такой он был тощий, но его любвеобильность рождала легенды. Коля обладал важным в любви весьма и весьма значительным достоинством. В душевую он ходил только ночью и мылся непременно в длинных сатиновых семейных трусах. Но даже ночью за дверью душевой раздавался тихий девичий смех.

Костя же был долговязым, сухим, жилистым парнем. Он прошел армию, несколько лет прослужил охранником в одном из тувинских лагерей. Узкий рот, злое выражение лица, агрессивная поза тела, всегда чуть наклоненного вперед. Костю не любили, но боялись и старались с ним не связываться. В тот день ребята писали пулечку, а я то смотрел на их игру, то, развалившись на чужой кровати, читал какую-то книгу. Костя проигрался и поэтому злобно ругался с ребятами. Вдруг он встал из-за стола, подошел ко мне, ухватил за пояс брюк одним рывком поднял с кровати и без объяснения, неожиданно влепил мне звонкую оплеуху. Я оторопел. Надо было что-то сделать: ударить его или хотя бы сказать что-то. Ребята смотрели то на меня, то на него, ожидая реакции, но я молчал, онемев от обиды. Только потом, уже на улице, подумал: “Я же должен был …! Хоть что-то!” Только Барбудос подошел к Косте и сказал ему пару слов на языке мужского общения.

“Что,- сказал Костя,- скажешь, он тебе не подсказывал мои карты? Я видел!”

Это была ложь, о которой и он, и ребята прекрасно знали, но ссориться с ним не хотели. Ведь староста – он и есть староста! Прикроет при прогуле, уговорит преподавателя не ставить студенту пару.

Тогда я ушел и больше никогда не был в этой комнате. Никогда!

На следующий день Костя пытался извиниться, но его для меня уже не было.Он для меня исчез, растворился в этом мире. Мне долго снилось как я даю ему отпор, что-то говорю, но ни разу, даже во сне, я его не ударил. Так я жил, внутренне понимая, что я не очень храбрый человек.

Прошли годы. Я женился, у меня родились дети. Они были замечательными ходоками. По выходным с сыном или с дочерью я уходил из дому на целый день. Папин день! Мы шли пешком по набережной, потом поднимались по улочке вверх и гуляли по любимому парку им. Шевченко, иногда по нескольку часов…

Я хорошо помню тот день середины весны. Мы утром вышли с шестилетней дочерью из дома в наш дальний поход, планируя посетить кафе – мороженое, потом может быть посмотреть детское кино, которое мы оба очень любили. Чудная погода, солнце яркое,но не жаркое. На улице много людей с такими же праздными воскресными лицами.

Вдруг на другой стороне улицы заверещала, закричала женщина. Мужчина бил ее, бил озверело, с перематом.

Та сторона улицы мгновенно опустела, а те, кто перешел на нашу сторону, равнодушно – любопытно смотрели на это избиение, и только какой-то старик издали закричал,что позвонит в милицию.

Доча остановилась, потом отвернулась и прижалась лицом ко мне.

“Лапушка, постой здесь минутку,- сказал я.- Подожди меня”.

Я перешел через дорогу. Почему я решил вмешаться? Не знаю?

“Слышишь, ты!- сказал я.- На тебя смотрит моя дочь. Я не хочу, чтобы она это видела! Понятно?”

Здоровенный мужик оторопел на секунду и почти без паузы полез рукой к моей рубашке. Что бы там ни было, но я научился драться в детстве. Уличные драки пошли впрок.

Сработал инстинкт. Я схватил его за руку и с усилием потянул на себя и чуть в сторону. Нога согнулась в колене и встречно ударила его в самое болезненное для мужчины место. Скорчившись,он упал! Женщина подползла к нему и заголосила: “Сволочи, мужа убивают!” От нее в этот момент я услышал такие слова, обращенные ко мне, что даже наш дворник дядя Гриша смутился бы. Мне стало обидно,  и я вернулся к доченьке.

В ее глазах я прочел: “Это мой папа!Самый сильный и добрый!”

-Папа, а чего тетя не убежала?-спросила она.

Я промолчал.

-Идем, моя золотая!

Мы пошли вниз по улице, а они пошли вверх. Женщина хватала своего мужчину за руки и все норовила поцеловать их, а мужик лениво отмахивался от нее, как от назойливой мухи.

“Может, лучше быть трусом?”- спросил я себя тогда . Спросил, но ответа не дождался.

…Последний год восьмидесятых. Я работал в институте и мне выпала возможность поехать с семьей на отдых в Туапсе. Было все просто: домик, питание и собственные развлечения в течение дня. База отдыха была вдали от города. Каждый день мы шли несколько сот метров до морского пляжа. Сначала через почти высохшее русло горной реки, потом мимо аэродрома и военного учебного центра, потом полем до самого пляжа. Каждый день несколько раз над нашими головами пролетали самолеты и где-то в трех – пяти километрах от берега выбрасывали десант на воду.

Однажды среди дня мы услышали звук мощного взрыва и спустя пару дней узнали,что на краю аэродрома упал в лесную полосу учебный самолет. Инструктор и молодой курсант погибли. Детей стали пугать летающие в небе машины – вдруг рухнут рядом. Мы стали обходить аэродром далеко стороной.

Шли последние дни отдыха.

Мы добрались до пляжа, переждав настоящий тропический дождь, что лил пару часов, насыщая влагой сухую, сморщенную от безводья землю. Накупавшись в море до усталости, мы, возвращаясь на базу отдыха, остановились на каменистом островке, справа и слева от которого были два, почти высохших рукава горной речушки. Даже после дождя вода в них была не выше нескольких сантиметров. Мы с женой и детьми уселись отдохнуть в прохладе, лениво болтая ногами в воде.

Вдруг я заметил,что вода ощутимо прибывает и вот уже дошла почти до середины голени. На острове были еще мамы с папами и детьми. Для мам здесь было удобно: дети резвились в воде, а мамаши болтали друг с другом, лишь иногда поглядывая на своих детей …

…Вода поднимаясь все выше, постепенно затапливая островок. Издали слышался гул – там шла большая вода. Пришли дождевые потоки с гор и вот- вот они могли затопить весь островок. Оставаться здесь было опасно, подумал я – скоро вода поднимется над островом, и она понесет по руслу камни, сучья деревьев и мусор,что скопился на почти сухом русле. Надо было уходить на высокий берег реки. Я собрал уже порядком испуганных людей, попросил их посадить маленьких детей на шеи, а с более старшими детьми стать в цепь, крепко взявшись за руки. Потом я встал первым с дочерью, женой и сыном, а дальше все, кто находился на острове. Мы вошли в уже кипящую воду, которая достигала почти до середине бедер. Надо было пересечь реку, пройти по ней метров двадцать до удобного к выходу берега и выйти наверх. У меня тогда тоже был страх от чувства невероятной ответственности за каждого в этой цепи. Ведь все зависело от случая: вода могла принести камни и разбить наше единство. А поодиночке кто-то в этой цепи мог погибнуть.

Мы двигалась медленно, осторожно, а сверху на крутом берегу, стояли отдыхающие с любопытством смотревшие на нас, на тех, что тяжело передвигались, преодолевая сильное сопротивление реки. Они не делали ничего,чтобы помочь и были абсолютно равнодушны к нашей судьбе. Они были в безопасности, а помогать – значит рискнуть…

Наконец мы дошли, а когда последний из цепи вышел из реки, островка уже не было, и полноводная река неслась вся в пене и брызгах. Мимо нас проносились сучья и даже вывернутые из земли целые деревья, катились довольно большие округлые камни с горных осыпей.

Все, кто был в цепи, повалились на каменистую землю берега, будто только что преодолели длинный и трудный путь. Дети были возбуждены, принимая этот случай за необыкновенное приключение.

До сих пор помню, как на меня смотрели женщины и моя жена. Хорошо смотрели. Они  еще долго не могли встать и все прижимали к себе детей, словно боясь опять оказаться в опасности.

«Да, может, я и трус,- подумал я тогда,- но я был, наверное, неравнодушный трус…»

Всю мою жизнь я ненавидел насилие, часто теряясь, не зная, что сказать женщине, орущей на ребенка, полицейскому, бьющему резиновой палкой по спине провинившегося, начальнику, вбившему в голову подчиненного его никчемность и зависимость, чиновнику презирающему старуху,что пришла со своим горем к нему на прием. Особенно презираю тех, кто осуществляет насилие над женщиной, ребенком или животным. Всех, кто осуществляет насилие над душой или телом другого человека. Иногда не молчу, но всегда ненавижу!

Алекандр Сокур