«Так вот и хожу – на вершок от смерти…»

30 октября в России отмечали День памяти жертв политических репрессий. Этой дате посвящена предлагаемая вниманию читателей подборка стихов русских поэтов, которые были репрессированы и стали узниками сталинских лагерей.

Ярослав СМЕЛЯКОВ

(1913-1972)

 

Шинель

 

Когда метет за окнами метель,

сияньем снега озаряя мир,

мне в камеру бросает конвоир

солдатскую ушанку и шинель.

 

Давным-давно, одна на коридор,

в часы прогулок служит всем она:

ее носили кража и террор,

таскали генералы и шпана.

 

Она до блеска вытерта,

притом

стараниям портного вопреки

ее карман заделан мертвым швом,

железные отрезаны крючки.

 

Но я ее хватаю на лету,

в глазах моих от радости темно.

Еще хранит казенное сукно

недавнюю людскую теплоту.

 

Безвестный узник, сын моей земли,

как дух сомненья ты вошел сюда,

и мысли заключенные прожгли

прокладку шапки этой навсегда.

 

Пусть сталинский конвой невдалеке

стоит у наших замкнутых дверей.

Рука моя лежит в твоей руке,

и мысль моя беседует с твоей.

 

С тобой вдвоем мы вынесем тюрьму,

вдвоем мы станем кандалы таскать,

и если царство вверят одному,

другой придет его поцеловать.

 

Вдвоем мы не боимся ничего,

вдвоем мы сможем мир завоевать,

и если будут вешать одного,

другой придет его поцеловать.

 

Как ум мятущийся,

ум беспокойный мой,

как душу непреклонную мою,

сидящему за каменной стеной

шинель и шапку я передаю.

 

1953

 

Борис РУЧЬЕВ

(1913-1973)

 

* * *

Если долго нет известий,

дни, недели и года,

самым сердцем с жизнью вместе

береги меня всегда.

 

Если, вспомнив между прочим,

люди спросят обо мне,

поспокойней, покороче

ты скажи им: — На войне…

 

Если пища станет горькой,

день тоскливей, ночь грустней,

на минутку перед зорькой

ты встречай меня во сне.

 

Если бой тебе приснится,

бой кровавый, смертный бой,

разомкни скорей ресницы

и припомни голос мой.

 

Если в праздник на пирушке

посоветуют: – Забудь… –

ты не трогай с пивом кружки,

песни пой и трезвой будь.

 

Если вьюга-непогода

в ночь завьется до утра, —

пособи мне мимоходом

обогреться у костра.

 

Если голод ты знавала —

пожелай мне в час еды

долгожданного привала,

хлеба, соли и воды.

 

Если гром сосну расколет,

дождь затопит все пути,-

повели мне в чистом поле

куст калиновый найти.

 

Если я паду в дороге, —

я почувствую в крови

все заботы и тревоги,

и желания твои.

 

Пересиливая муку

в полудреме и в бреду,

положу на сердце руку,

тихо встану и пойду.

 

1947-1949

 

 

 

Анатолий ЖИГУЛИН

(1930-2000)

 

Забытый случай

 

Забытый случай, дальний-дальний,

Мерцает в прошлом, как свеча…

В холодном БУРе на Центральном

Мы удавили стукача.

 

Нас было в камере двенадцать.

Он был тринадцатым, подлец.

По части всяких провокаций

Еще на воле был он спец.

 

Он нас закладывал с уменьем,

Он был «наседкой» среди нас.

Но вот пришел конец терпенью,

Пробил его последний час.

 

Его, притиснутого к нарам,

Хвостом начавшего крутить,

Любой из нас одним ударом

Досрочно мог освободить.

 

Но чтоб никто не смел сознаться,

Когда допрашивать начнут,

Его душили все двенадцать,

Тянули с двух сторон за жгут…

 

Нас «кум» допрашивал подробно,

Морил в «кондее» сколько мог,

Нас били бешено и злобно,

Но мы твердили:

«Сам подох…»

 

И хоть отметки роковые

На шее видел мал и стар,

Врач записал:

«Гипертония»,-

В его последний формуляр.

 

И на погосте, под забором,

Где не росла трава с тех пор,

Он был земельным прокурором

Навечно принят под надзор…

 

Промчались годы, словно выстрел…

И в память тех далеких дней

Двенадцатая часть убийства

Лежит на совести моей.

 

1964

 

Варлам ШАЛАМОВ

(1907-1982)

 

***

В часы ночные, ледяные,

Осатанев от маеты,

Я брошу в небо позывные

Семидесятой широты.

 

Пускай геолог бородатый,

Оттаяв циркуль на костре,

Скрестит мои координаты

На заколдованной горе,

 

Где, как Тангейзер у Венеры,

Плененный снежной наготой,

Я двадцать лет живу в пещере,

Горя единственной мечтой,

 

Что, вырываясь на свободу

И сдвинув плечи, как Самсон,

Обрушу каменные своды

На многолетний этот сон.

 

***

 

Так вот и хожу —

На вершок от смерти.

Жизнь свою ношу

В синеньком конверте.

 

То письмо давно,

С осени, готово.

В нём всегда одно

Маленькое слово.

 

Может, потому

И не умираю,

Что тому письму

Адреса не знаю.

 

 

***

 

Я в воде не тону

И в огне не сгораю.

Три аршина в длину

И аршин в ширину —

Мера площади рая.

 

Но не всем суждена

Столь просторная площадь:

Для последнего сна

Нам могил глубина

Замерялась на ощупь.

 

И, теснясь в темноте,

Как теснились живыми,

Здесь легли в наготе

Те, кто жил в нищете,

Потеряв даже имя.

 

Улеглись мертвецы,

Не рыдая, не ссорясь.

Дураки, мудрецы,

Сыновья и отцы,

Позабыв свою горесть.

 

Их дворец был тесней

Этой братской могилы,

Холодней и темней.

Только даже и в ней

Разогнуться нет силы.

 

 

***

 

Он сменит без людей, без книг,

Одной природе веря,

Свой человеческий язык

На междометья зверя.

 

Руками выроет ночлег

В хрустящих листьях шалых

Тот одичалый человек,

Интеллигент бывалый.

 

И выступающим ребром

Натягивая кожу,

Различья меж добром и злом

Определить не сможет.

 

Но вдруг, умывшись на заре

Водою ключевою,

Поднимет очи на горе

И точно волк завоет…

 

Валентин ПОРТУГАЛОВ

(1913-1969)

 

Колымская баллада

Сидели. Мерзли

Сидели. Мерзли

 

Несчастен тот, кто в двадцать лет

Попал на Колыму.

Большой любви ярчайший свет

Слепил глаза ему.

Но нет любви и любимой нет,

Кругом только сопки да снег.

Крикнешь: – Где ты?

А ветер в ответ:

– Это гибель твоя, человек!..

 

Несчастен тот, кто в тридцать лет

Попал на Колыму.

Бессмертной славы резкий свет

Бил прямо в глаза ему.

Но славы нет и хлеба нет,

И даже нет огня,

И ты, похожий на скелет,

Не жрал четыре дня.

 

Несчастен тот, кто в сорок лет

Попал на Колыму.

Семейного счастья ровный свет

Сквозь ставни мерцал ему.

Лишь пурга заметает след.

Крикнешь: – Спасите!..

И слышишь в ответ

Тайги сумасшедший бред.

 

Но всех несчастней на Колыме

Мальчишки в семнадцать лет.

И старцы под семьдесят, ибо им

Возврата отсюда – нет.

И даже не выроют здесь могил

И не поставят кресты,

И будут покоиться они

Средь вечной мерзлоты.

 

Но когда архангела труба

Протрубит господень суд,

Они повернутся в своих гробах,

Поднимутся и пойдут.

Они пойдут по холодной земле,

По сопкам и по снегам,

Грозя обескровленными кулаками

Своим далеким врагам.

 

И предстанут перед Господом они,

И скажут:

– Суди, Господь!

Они оборвали наши дни,

Убили в нас кровь и плоть

За горсть проклятой

Колымской земли.

Покарай, о Господи, их!

Они добивали, как могли,

Слабых и больных.

Зимой выгоняли в ночь, в пургу

Старцев с глазами, полными слез.

Голыми ставили на снегу

В самый лютый мороз!..

 

Протянутся к Богу тысячи рук,

Израненных и худых,

И будут молить большие глаза:

– Покарай, о Господи, их!

 

Долго будет молча глядеть

Господь на своих детей,

И слезинка устанет висеть и блестеть

В седой его бороде.

Но уста разверзнутся, трепеща,

И Божье сердце-вещун

Прошелестит:

– Я все прощал,

Но этого –

Не прощу!

 

Колыма. Ключ Пройденный. 1938 г.

 

Страницу подготовил
Николай СУНДЕЕВ