Тайны исповеди больше нет?

И нет исключения для тайны исповеди.

По законам католической церкви, священник, который нарушает тайну исповеди, автоматически не только теряет работу, но и отлучается от церкви.

В ответ на подписание закона Архиепископ Сиэттла выпустил письмо, где успокоил прихожан, что исповедь остается тайной, что церковь будет игнорировать закон, и пригрозил, что отлучит от церкви любого священника, кто нарушит тайну исповеди.

Многочисленные католические организации тут же объявили, что священники не будут подчиняться этому закону, даже если они должны будут пойти в тюрьму.

Закон вступает в действие в июле.

Конечно, вокисты, которые контролируют правительство штата Вашингтон, знают о том, что в законе есть огромная проблема, и что они все равно не получат желаемого результата, даже если суды оставят закон в силе (об этом через минуту). Они нарочно дразнят гусей.

И, конечно, администрация Трампа уже объявила, что Департамент Юстиции начинает расследование. Безо всякого сомнения, церковь (возможно, вместе с федеральным правительством) подаст в суд на штат и выиграет его.

Но тут много интересного. Расскажу просто некоторые вещи, которые первыми пришли в голову.

Во-первых, по поводу обязательных доносов. Тут людей можно разделить на три группы. Первая группа ОБЯЗАНА докладывать определенный тип информации правительству. Вторая группа НЕ ИМЕЕТ ПРАВА докладывать, даже если кто-то очень хочет это сделать сам. Третья группа может действовать по своему усмотрению.

К первой группе, «обязательных информаторов», относятся, например, учителя, соцработники, и врачи. Если эти люди, в процессе своей работы, получают информацию о насилии над ребенком (физическом, сексуальном, и прочем) они обязаны доложить об этом по конкретным каналам связи, которые прописаны у них в методичке.

Тут много деталей (например, что такое «в процессе работы», и до какой степени они обязаны сами расследовать намеки и подозрения или просто ждать, пока готовая информация упадет им на голову). Если интересно, могу написать отдельно.

Сейчас не о них.

Сейчас о священниках.

Так вот, в некоторых штатах священники тоже уже давно являются частью этой группы «обязательных информаторов». Они тоже обязаны подавать такие отчеты – но только об инфе, которую они получили НЕ в результате исповеди.

Примеры не-защищенной исповедью информации: ребенок пришел в церковь весь в синяках, ребенок во время урока в воскресной школе что-то сказал о насилии, ребенок подошел к священнику на улице или во время подготовки праздника или просто рассказал во время разговора по душам где угодно, кроме исповеди. Или священник зашел в дом к прихожанам и увидел насилие, священник получил анонимное письмо с инфой о насилии, и т.д.

Все такие источники информации не покрываются тайной исповеди, и информация должна быть передана властям.

(Если вы уже сидите на крае стула, придумывая фантастические сценарии, где невсётакоднозначно, то я с вами. Например, священника вызвали в дом к прихожанину, чтобы провести исповедь больного, и, проходя в комнату к больному, священник сам, своими глазами увидел насилие над ребенком. Докладывать? Ответ: да. Эта информация не получена в результате исповеди. Да, несмотря на то, что инфа была получена только из-за того, что его вызвали домой для исповеди, и несмотря на то, что дом – приватная территория.)

Погодите, но по какому праву государство вообще может заставить человека доносить на кого-то? А как же Первая Поправка? А как же право на частную жизнь, без государственного носа в ней?

Тут много интересного и непростого. Сейчас только об общих идеях, без обсуждения того, насколько это хорошо и правильно и как это влияет на общество.

Это работает так. Сначала государство должно сформулировать «убедительный государственный интерес» (compelling state interest) для действия, которое оно хочет навязать гражданам.

Здесь это легко – защита детей от насилия подходит.

И тут бремя переезжает от государства к гражданину. Теперь гражданин, который не хочет подчиняться закону, обязан доказать, что закон (тут – о доносительстве) нарушает его фундаментальные права.

И фундаментальность прав будет отличаться в зависимости от типа гражданина и типа требуемого действия.

Возьмем, скажем, врачей. У врача (и у пациента) есть фундаментальное конституционное право – на частную жизнь без носа государства в ней (на приватность, privacy). (В скобках – с этим правом отдельно много интересного, ибо именно оно в свое время послужило для установления конституционного федерального права на аборты. Сейчас то решение отменено Верховным Судом, но это не значит, что права на приватность больше совсем не существует. Оно просто не применяется для абортов так, как раньше. Это – для отдельного разговора).

Итак, если врач сформулирует фундаментальное право, на которое покусилось государство своим требованием о доносительстве (здесь – право на приватность), тогда бремя опять переедет на сторону государства.

Теперь государство должно будет доказать три вещи: во-первых, закон о доносительстве служит «убедительным государственным интересам» (защита детей, оно уже это доказало в первой стадии); во-вторых, что методы, используемые этим законом (обязательное доносительство инфы из исповеди) «узко подогнаны» к этой «убедительной» цели, и, в-третьих, что нет никаких других способов добиться того же результата менее ограничивающими свободы методами (например, используя доносительство других людей, которые не связаны с конфиденциальностью, или просто разговаривая с детьми или наблюдая за ними в школе).

Законы об обязательных доносах врачей уже побывали в судах, и суды пришли к выводу, что интересы защиты детей выше интересов приватности пациентов, если закон об обязательном доносительстве достаточно узко сформулирован. Скажем, если в законе хотят от врачей конфиденциальную инфу только о грядущем насилии, а не о прошлых грехах. И именно о насилии над детьми, а не об инсайдерской торговле ценными бумагами.

Поэтому в некоторых случаях врачи обязаны доносить на собственных пациентов.

Хорошо, а как насчет адвокатов?

Может ли штат принять закон, требующий от адвокатов сообщать о продолжающемся насилии над ребенком со стороны клиента? (Здесь важно слово «продолжающемся», то есть с целью остановить нынешнее или будущее насилие, а не наказать за прошлое. Если речь только о прошлом, это легко отметается по причинам, озвученным выше.)

С адвокатами у государства будут другие проблемы: во-первых, адвокатская привилегия приватности разговоров (но она же есть и у врачей и священников, тут маловато), и во-вторых, из-за Пятой и Шестой Поправок к Конституции.

В отличие от врачей, адвокаты обычно не просто не обязаны что-то докладывать о разговорах с клиентами, но не имеют права этого делать, даже если они сами хотят и даже если их об этом спрашивают на допросе под присягой.

Но есть исключения. Например, будущие преступления и предотвращение смерти или вреда не покрыты защитой.

Поэтому если вы решите поделиться с вашим адвокатом планами ограбить банк, то адвокат имеет право и иногда даже обязан доложить об этом.

Почему? Посмотрите на наше обсуждение с врачами. Тут вопрос баланса. У государства есть «убедительный интерес» в предотвращении будущего насилия, поэтому тут сопротивляющийся адвокат проиграет. Но интерес в расследовании прошлых преступлений? Он гораздо ниже интереса предотвращения будущих. Поэтому прошлое насилие часто защищено от доносительства, а будущее – нет.

(Если вы уже прыгаете на стуле, мол, если не наказывать за прошлые преступления, то мы увеличиваем шансы будущих преступлений – добро пожаловать в мой мир, где мы должны где-то проводить линии, и они не всегда идеальны. В данном случае мы пытаемся дать государству право засунуть свой нос в личную жизнь граждан иногда, но очень редко. Поэтому нам непременно придется сформулировать, что такое «очень редко». И часто получается вот такое, малоудовлетворяющее. А кому легко?)

Как и в ситуации с врачами, тут важно, откуда адвокат получил информацию. Защищена только та информация, которую адвокат получил в процессе разговора с клиентом в своей роли адвоката. Если, скажем, адвокат – сосед обвиняемого и узнал о том, что обвиняемый избивает своего ребенка по крикам из-за забора и синякам ребенка, то эта информация не становится привилегированной только из-за того, что сосед оказался адвокатом. Ее можно докладывать.

(В скобках – ее можно докладывать, но обычно не обязательно, ибо адвокат, в отличие от врача –не «обязательный информатор». Почему и какие категории людей мы хотим записать в «обязательные информаторы» — вопрос политический и сложный.)

То же, кстати, если сосед обвиняемого – не адвокат, а врач. Или священник. Профессия потенциального информатора сама по себе не определяет защищенность информации. Способ получения информации и статус обеих сторон во время передачи информации – вот что определяет ее защищенность.

Но с адвокатами, в уголовных делах, еще есть дополнительная проблема: Пятая и Шестая Поправки к Конституции (право не оговаривать себя в суде и право на полноценную защиту в суде).

Возьмем человека, который насиловал детей, и сейчас он – обвиняемый по уголовному делу. Если мы примем закон, требующий, чтобы его адвокат давал показания о насилии клиента над детьми, такой закон будет нарушить Шестую Поправку, право подзащитного на адвоката (подрыв доверия к отношениям адвоката и клиента), и Пятую Поправку, право не оговаривать самого себя в суде (если слова обвиняемого адвокату будут использоваться против обвиняемого).

Но, с другой стороны, мы хотим защитить детей от насилия, которое этот подсудимый прямо сейчас продолжает совершать.

Поэтому мы возвращаемся к танцу на цыпочках, который мы уже видели в ситуации с врачами.

И это не удивительно, ибо принцип везде один и тот же: сначала государство формулирует «убедительный государственный интерес» в существовании закона о доносительстве (здесь это требование легко соблюсти – защита детей от нынешнего или будущего насилия).

Тогда бремя перемещается к адвокату. Если адвокат хочет оспорить закон, он должен сформулировать фундаментальное право, которое государство пытается нарушить (здесь – Пятая и Шестая поправки к Конституции).

Если адвокат удовлетворил это требование, бремя опять переезжает к государству – продемострировать, что методы решения в законе были узко подогнаны к проблеме, и ничего менее нарушающего права людей мы придумать не можем.

Поэтому в большинстве штатов суды обычно не позволяют законы об обязательном доносительстве адвокатов, но время от времени придумывают ситуации, где доносительство разрешено – максимально узкие исключения для нынешнего или будущего насилия.

Тут много тонкостей и деталей, которые я сейчас опущу, но это – общий, так сказать, паттерн.

Идеального решения нет, и мы пытаемся придумать что-то неидеальное, сбалансировать многочисленные и конфликтующие пожелания трудящихся.

А теперь наконец к священникам и исповеди.

Повторяю, что во всех штатах есть законы об «обязательных информаторах» — обычно это учителя, врачи, соцработники. В некоторых штатах это и священнослужители.

Но даже если священнослужители – обязательные информаторы, все равно встает вопрос о том, какую информацию они обязаны докладывать. Не всякая информация получена приватным (защищенным от разглашения) путем. Как я уже говорила, если священнослужитель видит ребенка с синяками, он может (и в некоторых штатах обязан) донести об этом государству. Эта информация – публичная, она не защищена.

Вопрос только о исповедях.

Здесь пляшем тот же танец, что и с врачами и адвокатами.

Сначала государство говорит, что у него есть убедительный интерес – защита детей от будущего насилия.

Бремя переезжает к церкви. Теперь церковь должна продемонстрировать нарушение фундаментальных прав. Здесь это Первая Поправка, которая запрещает гонения на религию. Общеизвестная религиозная доктрина требует абсолютной тайны исповеди.

(В скобках – местные аналоги КВН-щиков иногда думают, что они ставят всех в экзистенциальный ступор тем, что придумывают какую-нибудь Церковь Летающей Тарелки, которая якобы требует от них действий, запрещенных законом. И скандалят, что хахаха, почему их религию Летающей Тарелки обижают.

Всё это гораздо менее оригинально, чем им кажется: студенты-первокурсники юрфака сочиняют такие конструкции каждый день. Суды давно выработали способы с ними работать: это называется доктриной «искренних религиозных убеждений». Закон защищает только искренние религиозные убеждения, даже если очень странные, а не предлоги, придуманные для политической демонстрации.

Как суд определяет, что есть «искреннее» религиозное убеждение? Так же, как он определяет все остальные факты во всех остальных делах – по совокупности доказательств. Мы используем точно так же приницпы, когда решаем, врет ли обвиняемый в деле о сексуальном насилии над ребенком. Мы не говорим, мол, ой, обвиняемый сказал, он этого не делал, значит, мы должны объявить его невиновным, ибо как же мы можем знать непознаваемое? Да можем, можем. Мы смотрим на существующие доказательства и делаем разумные выводы.

Это не идеально, и мы это отлично понимаем, но идеала нет, и мы должны сажать преступников в тюрьмы, а не спорить об эпистемологии).

Итак, общеизвестно, что католическая доктрина требует тайны исповеди. Подобные вещи невозможно оспаривать в судах: Верховный Суд уже постановил (например, в деле Hosanna-Tabor v. EEOC (2012)), что церковь вольна сама решать вопросы внутреннего управления, включая таинства, и суды обязаны такие решения принимать почти безоговорочно.

Поэтому закон, требующий нарушить тайну исповеди, делает работу церкви невозможной, а значит, нарушает федеральную Конституцию (the Free Exercise Clause).

Теперь бремя переезжает к государству: оно обязано доказать (1) что у государства есть «убедительный интерес» (защита детей), (2) что методы (обязательное доносительство) «узко подогнаны» к этой цели, и (3) что эти методы – наименее ограничивающие свободы.

По поводу (1), суд спросит, есть ли у государства конкретные доказательства того, что насилие над детьми систематически скрывается путем недоносительства исповедей, и почему светские механизмы (например, доносы учителей, врачей) недостаточны для достижения этой цели.

По поводу (2), суд спросит, почему другие виды привилегированных разговоров не покрыты этим законом (в штате Вашинтгон, например, закон не требует, чтобы адвокаты доносили о своих разговорах с клиентами, но требует доносов от священников – и это будет важно в суде).

По поводу (3), суд спросит, почему невозможно добиться того же результата меньшим насилием над гражданами, например, требованием доносить о разговорах священника вне исповеди или увеличением наказания за недоносительство против других сторон, например, членов семьи.

К церкви у суда тоже будут вопросы, но тут, имхо церковь на твердой почве – ей нужно доказать, что тайна исповеди – действительно центральная заповедь католицизма, а не просто традиция, и что в католицизме действительно нет никаких ситуаций, позволяющих нарушать эту тайну. Их доктрина, насколько я понимаю, совершенно однозначна на эту тему.

Тут еще много интересных вопросов, например, о том, остановит ли подобный закон исповеди преступников, и как именно государство планирует устанавливать вину священников, которые отказываются доносить. Но это оставлю на другой раз.

В общем, я не вижу, как этот закон может выстоять тривиальный рассмотр в суде. Его вступление в действие нарочно отложили до июля, чтобы у истцов было время получить судебное решение, отменяющее или хотя бы временно замораживающее этот закон.

По большому счету, более интересный вопрос – в том, как наказывать законодателей, которые нарочно принимают неконституционный закон, зная, что он неконституционный. Для этих законодателей подобные действия – это бесплатная игра, но для истцов подача иска и участие в процессе – серьезные издержки.

В некоторых подобных делах (о нарушении конституционных прав государством), если государство проигрывает, оно обязано выплатить судебные издержки истцов. Это сокращает потери жертв законодательского беспредела, но не особо предотвращает беспредел, ибо беспредельщики совершенно не наказаны. Это же не их деньги.

Как по мне, издержки истцов должны заплатить из своего кармана сами законодатели, которые за этот закон голосовали.

Может, тогда они перестанут использовать свои государственный должности в нелегальных целях. Но это – для другого сообщения.

(Потрясающая пропагандистская контора, радио NPR, которое почему-то финансируется из моих налогов, умудрилось рассказать об этой новости, и при этом только один раз вскользь упомянуть какие-то “конституционные права” католиков, без объяснений. И тут же, вообще без объяснений, пнуло федеральное правительство, с намеком на то, что якобы католики не хотят, чтобы федералы им помогали воевать с вокистами в штате Вашингтон. Какая мерзость, эта ваша заливная рыба.

Вот ссылка на оригинал

Катя Литвак