Рекорд Гиннесса

Вот например, родился я на Западной Украине или в Западной Украине? Окончил Ленинградский институт точной механики и оптики или Санкт-Петербургский университет информационных технологий, механики и оптики?

В Америку уехал из Ленинграда или из Санкт-Петербурга?

Вот так и приходилось всю жизнь мучиться. Пока думал, как писать, работал в трех штатах: Огайо, Теннесси и Калифорнии. Мне вообще с числом 3 везло. Работал в трех отраслях: медицинской, хай-тек и телекоммуникации.

Пока работал, сообразил, наконец, как писать. Пришлось уйти на пенсию – рассказы записывать.

Сейчас живу, пишу и просто радуюсь жизни.

С Колымы я вернулся 31 декабря в 11:30 вечера. Нет, вылетел-то я 25 декабря из Магадана, как и положено, чтобы успеть на Новый год домой. Но добирался долго.

Рейс, который должен был длиться 18–20 часов с одной посадкой в Красноярске или Новосибирске, продлился больше пяти суток. Нас сажали в каждой дыре, то ли из-за непогоды, то ли страна уже начала разваливаться, все никак в аэропортах не могли организоваться и отправить рейс вовремя. И в каждом городе, где нас сажали, колымчане гуляли громко и шумно, с икрой, которую все везли на материк, с копченой семгой и горбушей. С палками сухой колбасы и трехлитровыми банками спирта, которые тогда можно было купить только на Колыме за три рубля банка.

Но наконец мы приземлились в Пулково, я взял такси и поехал домой, и после восьми месяцев встретился с женой и со своим семимесячным сыном, которого я еще и не видел.

Хорошо было дома сразу по приезде. Потому что сначала отдыхал, общался с сыном, потом машину купил на колымские заработки, а через недели две-три настала уже пора и о работе подумать. Колымские-то деньги кончаться начали. И пошел я по организациям – работу искать. И начались мои хождения по мукам. И друзья помочь не могли – с пятой графой нигде не брали. И начал я искать работу везде, где объявления давали. И там, где не давали, тоже. Приходил в отделы кадров и просил о трудоустройстве. И принимали меня сначала хорошо. Голубые глаза, светлые волосы, молодой, хороший опыт работы в нескольких отраслях. Паспорт-то только потом просили. И тут выяснялось, что ставку у них неожиданно забрали, вот только вчера. Или что вот они не знали, а начальник отдела кадров, оказывается, только-только на эту должность человечка нанял. Раз даже приняли, но когда через неделю на работу пришел, вернули трудовую книжку с извинениями: нет у них такой должности.

– Так вот ведь, на заборе до сих пор объявление висит.

– Снять не успели. Сегодня и снимем.

И долго еще висело то объявление «Требуются инженеры» на заборе. Не удосужились снять.

Долго ли, коротко, но нашел я все-таки себе работу. На Петроградской стороне, на улице Профессора Попова, недалеко от общежития на Вяземском, где когда-то жил. Я туда к старым друзьям по ЛИТМО заходил и объявление на заборе увидел.

Работа была начальником ремонтного цеха на щеточной фабрике для слепых. Имени XVII Съезда. Того самого, «Съезда расстрелянных». Большинство делегатов которого расстреляли в 1937 году. Но работа-то настоящая. И деньги за нее платили, правда, совсем небольшие: 90 рублей в месяц, меньше, чем я зарабатывал когда-то молодым специалистом. Всесоюзное общество слепых было прижимистым, лишних денег не тратило. Но это была все-таки работа. И даже, как пошутил директор фабрики, по специальности, я ведь оптический факультет закончил, знал, как очки делать. И начал я работать у слепых.

Слепые люди из Всероссийского общества слепых вязали там щетки. И одежные, и сапожные, и всякие разные для народного хозяйства. Но сколько можно навязать щеток вручную, даже если все цеха заполнены слепыми? Фабрика-то маленькая. Понятно, что не так много вручную и навяжешь. А нужны щетки и кисти всему большому Советскому Союзу. И, думаю, также странам социалистического содружества, не говоря уже о начинающих и развивающихся странах типа Кубы или африканских стран.

И потому были там еще и станки. Специальные, для производства щеток. Станки были старые, ну очень старые. Немецкие и бельгийские, начала века, а может, и еще старше. Директор сказал, что мы их после войны получили, от немцев привезли. Я таких станков и не видел никогда. Работали они от шкивов от приводного вала под потолком. Крутились громадные, диаметром по 2–3 метра, копиры причудливой геометрии, их обкатывали приводные ролики. Кривошипы и рычаги ходили вверх и вниз, как в кино у Чарли Чаплина.

Но вовремя включались посадочные головки, и пучок щетины точно вбивался в соответствующие отверстия в деревянной или пластмассовой колодке. Учитывая, что хороших щеток в магазине было днем с огнем не найти, работа наша, как сказал мне директор, была очень важной. И план у нас был очень большой, на весь социалистический мир и развивающиеся страны. И потому работали мы, то есть фабрика, в три смены, круглосуточно и беспрерывно. И поскольку станки эти были сильно изношены, а времени на их ремонт никто не давал, моя бригада должна была обеспечить их бесперебойную работу.

– А когда же плановый ремонт производить? – удивился я. – И где документация?

– Документацию от немцев не привезли, – вздохнул директор, – хорошо еще, что станки из Германии доставили, из-под носа у американцев увели, только-только успели. Да ты парень умный, разберешься. А ремонт, хоть и плановый, нам делать некогда. Так что ты уж постарайся, чтоб все всегда работало.

– Всегда? – переспросил я.

– Всегда, – вздохнул директор. – По-другому никак. План у нас.

И вот на этих-то станках работали уже зрячие люди, то есть полузрячие, тоже из общества слепых. В сильнейших очках по 7–10 диоптрий. И я не уверен, что они там что-то видели: помещения были темные, а на электричестве экономили: зачем слепым свет? Но работали они там долго, почти всю жизнь, и даже на ощупь прекрасно все делали. На одного такого полузрячего полагалось два незрячих помощника, которые заправляли щетину, скрепки и колодки в соответствующие магазины. На ощупь.

То есть, как видите, там не все слепые были. Вот директор, например, был зрячим, но в очках с толстенными стеклами. И рабочие мои, слесари, станочники и электрики, были зрячими. Но пьющими. С другой стороны, может, и я на их месте так же пил бы. Платили им хоть и больше, чем мне, но куда меньше, чем на нормальных заводах и фабриках, Общество слепых на всем экономило. И потому приходили туда работать совсем уж опустившиеся люди, которых нигде больше и не брали, тоже инвалиды, но – бутылки. Ну и я – инвалид пятой группы.

На работу они приходили выпивши уже к 7 утра. Такого я и на Колыме не видел, а там у меня рабочими были натуральные зэки, до или после отсидки.

До 10 часов мои рабочие медленно бродили по проходам, приходили в себя, тайком пили пиво, за которым отправляли гонца с утра, или рассол, если кто с собой принесет. К станку становились только к 10–11 часам. И потихоньку себе точили (как они говорили) детали. Тут главное было не нарушить их с таким трудом приобретенное равновесие. Нельзя было, например, дать им какое-то новое, спешное задание. Он уже все принял, настроился и на автомате чего-то делает. А тут ты приходишь, из транса его выводишь, чего-то сделать требуешь. И это в то время, когда он уже достиг умиротворения, не отвлекается на позывы бренного мира вокруг и главное, чего он хочет, чтобы его не дергали и оставили в покое.

Станочники мои, хоть и были из ремонтного цеха, участвовали в общей программе и работали на план тоже. Токари точили втулки для дисковых щеток, фрезеровщики фрезеровали длинные планки, которые позже превращались в специальные длинные линейные щетки, которые в каких-то отраслях применяли.

И все же было у меня там несколько человек относительно адекватных. Пили чуть меньше. Какую-то рабочую гордость имели. Но прихожу как-то в свой станочный цех, а там один такой адекватный у станка сидит и ничегошеньки не делает.

– Ты чего это, Сергей Павлович? – испугался я. – Заболел, что ли?

– Да нет, начальник, просто я норму свою уже выполнил.

– Какую, блин, норму? Нормы у нас нет, ты 8 часов работать должен.

– А ты посмотри, – отвечает Сергей Павлович, – ты вот Ваньку, вон на том станке, когда-нибудь трезвым видел? Да и дело не в этом, а в том, что вот у него четвертый разряд, и у меня тот же четвертый. Он за день 50 деталей делает, а я до 100 за день выгоняю, а получаем мы в конце месяца одинаково. Ты считаешь, это справедливо? Правильно? Так вот. Я своих 60 деталей уже сделал, всяко больше, чем у Ваньки к концу дня будет. А сейчас имею право отдыхать.

И пошел я к директору.

– Нехорошо получается, – говорю я ему. – Действительно, правильно Сергей Павлович говорит. А Ваньку этого я уже давно уволить хочу, он народ вокруг себя разлагает.

– Эк ты скорый какой, – отвечает директор. – Ты в советском государстве работаешь? Ты начальник цеха или что? Так ты воспитывать людей должен, работу с ними каждый день проводить. Поднимать их моральный и социалистический уровень сознания. У нас в СССР все имеют право на труд. Так что иди работай.

И когда я уже шел к двери, вдруг окликнул меня:

– Я тебе между нами скажу. Я каждый день в отдел труда звоню – не идут к нам люди, а особенно станочники. Их везде не хватает. Ну вот уволишь ты его, Ваньку, кто тогда его 50 деталей в день выдавать будет?

Так что иди, воспитывай Сергея Павловича, воспитывай своих людей.

И было мне тогда 28 лет. А Сергею Павловичу – 49. А Ваньке – 58. Да у меня рабочих младше 45 лет и не было. И должен был я их воспитывать.

Тут я и понял, почему меня на эту работу приняли.

А в цехах что-то постоянно летело и ломалось. И я бегал, как савраска, по цехам с бригадой слесарей, потом по станочному отделению, набрасывая на ходу чертежи деталей, приказывая, требуя, распекая, посылая. Зачастую и сам за станок становился, я на любом умел. Потом опять в цеха с готовыми деталями, устанавливая, матюкаясь, беря за грудки.

А вскоре и основные щеточные станки начали отказывать. Отход брака увеличился до 40%. Открыли временно еще один ручной цех, но все равно станки заменить не удавалось.

И вызвал меня директор к себе.

– Что делать будем, товарищ начальник ремонтного цеха?

– Ты как хочешь, Евгений Петрович, а только станки полностью выработаны. И пожарными ремонтами их больше не восстановить.

– И что ты предлагаешь?

– Копиры изношены полностью. Можно было бы их наплавить, потом лишний металл снять. Но дело в том, что тогда металл останется мягким. А закалить такие большие детали у нас негде. И износятся они очень быстро, пустая трата времени получается. Да и нет у нас чертежей оригинальных копиров, кто его знает, какую форму они первоначально имели. Износ-то неравномерный.

А вот если новые копиры изготовить… Листовой металл у нас есть, инструментальная сталь, твердая, но и резец, и напильник возьмут. Я по матрице могу их профиль вырисовать.

Директор задумался.

– Ты вот что, – сказал он. – Первое мая скоро, фабрика все равно не работает. За день сделать сможешь?

– Попробую. Думаю, что успею. Подготовиться только надо.

– Вот и хорошо, иди готовься.

Первого мая с семи утра я уже лежал под станком. С собой я привел только одного слесаря из адекватных, никто больше все равно не соглашался пойти. Ну, а он давно эти станки обслуживал и хорошо их знал. Я ему дополнительную плату за работу в праздничные дни обещал. А самому мне ничего за это, понятно, не платили, я на зарплате был.

Вместо посадочной головки мы прикрепили выточенный заранее конус. Вместо основы щетки установили на стол станка калибровочный шаблон. Отключили все рычаги и тяги, кроме одной, связанной с роликом, обкатывающим копир. Копир сняли, вместо него установили лист металла, чуть больший по размерам. Ролик из рычага вынули, вместо него вставили устройство с каленым коническим керном. А дальше начали воспроизводить замедленно работу станка, но только наоборот. Мой помощник осторожно вручную подвел свой конус к шаблону и опустил его до упора в первое отверстие. Дал мне звуковую команду, и я под станком ударил молотком по подпружиненному каленому керну. Он оставил небольшую коническую отметку. Точно так же мой помощник вручную перевел конус во второе отверстие. Я ударил молотком и получил вторую точку. И так, потихоньку, мы с ним весь копир и воссоздали. Потом сняли лист металла со станка, осторожно соединили все точки и вырезали, оставив небольшой припуск. А далее установили еще раз на станок и повторили все точки, снимая напильником оставленный лишний металл.

Закончили мы работу в час ночи, уже 2 мая.

А в 7 утра я уже опять был на работе, моя первая смена свой рабочий день начинала, и я должен был быть с ними. А через пару дней директор выписал мне премию 10 рублей. Из которых 2 рубля у меня отчислили за подоходный налог.

И я начал понимать, что этот внешний, гораздо больший лагерь ничем не отличается от тех, меньших, которые я видел на Колыме.

А еще через 2–3 месяца я нашел работу замначальника Центральной лаборатории метрологии Ленметрополитена, в ведомстве Министерства путей сообщения, последнем министерстве, куда еще брали евреев.

И пришел я к директору увольняться. Он прочитал мое заявление, хмыкнул, разгладил его.

– Жаль, конечно, – наконец выговорил он. – Хотя я понимаю.

И когда после длительного разговора о делах я пошел к дверям, окликнул меня.

– А знаешь, – сказал он, – ты ведь своеобразный рекорд поставил. Шесть месяцев у нас проработал. Никто до тебя так долго начальником ремонтного цеха у нас не работал. Максимальный срок был, помню, три месяца.

– А обратный рекорд? – спросил я. – Кто меньше всех проработал?

– А был один мужик, – усмехнулся он, – утром пришел, а в обед уволился. Да и всем остальным нескольких дней хватало, редкие люди две-три недели отрабатывали.

Знаешь, у капиталистов такая книга есть, они в ней все рекорды отмечают. Так тебе в ней самое место. Не помню, как она называется, ты не подскажешь?

Но я тогда этого не знал. И только много позже узнал, что называется она Книгой рекордов Гиннесса.

Михаил ГЕЛЛЕР