Памяти поэта и друга

Никогда не думал, что придется писать предисловие к посмертной публикации подборки стихов Александры (Аллы) Юнко. Недавно еще общались мы по скайпу, делясь новостями. Она знала обо мне практически все, да и мне о ней было известно очень даже немало. Мы дружили больше сорока лет, и легко себе представить, сколько разговоров о литературе, сколько прочитанных друг другу стихов, сколько выпитого вместе красного вина унеслось, утекло, уплыло с тех пор.

Был 1977 год, я вернулся из Москвы после учебы и чувствовал себя одиноким в ставшем мне немного чужим Кишиневе. Алла была первым поэтом, с которым довелось мне познакомиться, так сказать, вживую. Потом благодаря ей я встретился и подружился с Колей Сундеевым, Олегом Максимовым, Людой Щебневой, Любой Фельдшер, Леной Шатохиной, Инной Нестеровской, многими другими поэтами и прозаиками, которых в то время мало кто знал, кроме них самих и их близких родственников. Почти все они считались непризнанными, хотя каждый подавал определенные надежды. Мы любили собираться в кабинете у Юнко, в газете «Молодежь Молдавии», где можно было славно потрепаться, а потом податься куда-нибудь на Комсомольское озеро, чтобы продолжить беседу, запивая ее из горла чаще всего красным сухим. Сегодня кажется, что все это было страшно давно, и чего бы я только не дал за то, чтобы посидеть вот так каким-нибудь июньским вечерком под тихий, почти незаметный говор высоченных молдавских тополей… Оказывается, мы уже были в то время поколением, которому дано было прийти, прокричать о себе свою петушиную песню, а затем рассеяться, раствориться, исчезнуть во мраке, в пучине, которая носила прозаическую, банальную кличку «перестройка».

Алла была, по сути, последним человеком, с которым довелось мне обо всем этом толковать, регулярно встречаясь раз в году и прогуливаясь по тому же самому парку у Комсомольского озера или сидя в маленьком кафе, под зонтиком, метрах в ста от озерной черно-зеленой воды. Были и такие периоды, когда вместо этой самой воды там произрастал тростник, таинственный и совсем уже чуждый всему, что нам, коренным кишиневцам, было известно с самого детства об этом несчастном городе. Она не раз описывала в своих статьях эти наши прогулки и задушевные беседы, когда есть о чем вспомнить или же о ком, о тех, кого давно-таки нет или находятся они на безусловно огромном от нас расстоянии. Алла была настоящий поэт – сильный и пронзительный, к тому же она была, можно точно сказать, поэт кишиневский, певец родного города, этого живого мертвеца, который изо всех сил хотел бы воскреснуть, но много лет как ничего у него не получается. Сильная и оптимистичная, жизнерадостная, она прожила тяжелую и мучительную жизнь, жизнь ломовой лошади, тащила на себе до последнего старуху-мать, пьяницу-мужа; в одиночку вырастила дочку, которая, как это принято в наше время, уехала навсегда в далекую Америку. Но стихи Александры (Аллы) Юнко остались, главное – ее наследство, и я верю почему-то, что им суждена долгая жизнь. И может быть, даже жизнь очень счастливая.

Виктор ГОЛКОВ

Израиль

 

Александра ЮНКО

(1953–2018)

Стихи разных лет

НЛО

Меж холмов лежали мы с тобой

под тягучим звоном благовеста,

и сиял на склоне зверобой,

яркий и нарядный, как невеста.

И земля дышала не спеша

в мареве полуденного света.

И природы вечная душа

здесь жила, а не скиталась где-то.

Было и глубоко, и светло

небо, опрокинутое нами.

Но прошло поверху НЛО,

словно тать над звездными вратами.

И сгустился грозовой озон,

засверкали дальние зарницы

и осуществился страшный сон,

вырвавшись сквозь сжатые ресницы.

Ничего не знали мы с тобой,

упивались радостью мгновенья.

В это время начинался бой

местного, локального значенья.

 

Мой город

Мой город

меня не узнает

не говорит по-русски

и бедный пешеход

протискивается в узкие

просветы

между бамперами

иномарок

Время вечернего чая

Время вечернего чая.

Лампа над круглым столом

Светится, обозначая

Грань между злом и добром.

Что-то есть дачное в этом

Чае, веранде, окне.

В круге, очерченном светом,

В мраке, оставленном вне.

Кто я? Всего лишь прохожий,

Что из тумана возник,

Сам с привидением схожий

И ослепленный на миг.

Вечно взыскующий дома,

Прибывший издалека,

К этому сну золотому

Я притулился слегка.

Время от времени надо

Персти касаться земной.

Чай и окно, и веранда

Пусть остаются со мной.

Добрый глоток на дорогу,

Подпись в прощальном письме…

Я ухожу понемногу

И растворяюсь во тьме.

 

Подсолнух

Подсолнух растет вполслуха,

вполголоса, но лепесток

каждый дрожит упруго

и тянется на восток,

испытывая восторг.

Жаворонок без продыха

насвистывает для него.

Запаха, света, воздуха

чистое естество.

Рядом с травой пожухлой,

окрестностей Адонис –

золото в зелени смуглой –

вывинчивается ввысь

и ловит небесный диск.

Пережидает облако,

долгое, как зима…

Проснуться в поле подсолнухов –

Ван Гогом –

сойти с ума.

 

Стили

Style драных футболок, нечесаных лохм, исподних,

спадающих с задниц, – так пьяный моряк на сходнях

чуть держится, раскорякой – ноги, одна и другая,

кренится-качается, воздух руками хватая, –

лямок бюстгальтера, прячущегося от прачечной,

но не от взглядов,

style бабы бездомной, плачущей

у задней двери в кабак,

где вкусно так

пахнет, что слюнки текут, но нет наличных,

карточки, чека и отношений личных,

но официантка, во двор выйдя для перекура,

сквозь мокрую тушь смотрит на старую дуру

и ей выносит целый пакет съестного

под неумолчный грохот транспорта городского.

Этот бомж-style, что увидишь в любом мегаполисе,

не прижился у нас, в часовом нашем поясе,

мусор выносим нарядные, как для свиданий, –

как, почему? сие есть великая тайна, –

бросим в контейнер, а рядом поместится скромно

мешочек объедков для кошек, собак и бездомных.

Собаки и кошки не брезгуют и пируют,

а люди с помойки отходы меж тем сортируют:

стекло или пластик, посуду, одежду, бумагу –

что можно за деньги сдать ко всеобщему благу.

Им не до нас, не до стилей и философий.

Редко их видишь анфас, а чаще в профиль.

Но если отмыть хорошенько такого бродягу…

Его хоть на выставку, только не дал бы тягу.

 

 

***

Маленький хищник костер в пещере

воняющий потом дикарским

сменится

радостной пляской рассвета

оранжевый шар

в гору толкает сизиф

и всемогущий свет

заставляет спуститься в долину

бросить во тьму семена

золотые

после коротких ливней

полезут из черной земли зеленые всходы

и сердце раскроет цветок свой

всему живому

глаза отражают большое

и голубое над головой снова

ссыпаешь в мешки зерно

смалываешь в муку

синеет вечер болит

натруженная спина

и каждую крошку хлеба

бережно отправляешь

в беззубый рот

ложишься под полог лиловый

благодаришь

за дождь и даждь

за счастье короткого дня

и медленно отплываешь

по темной реке

туда где уже

 

***

Он проснулся, еще не освоясь,

а вокруг растянулся пустырь,

бесконечный уродливый комикс,

где слова выдувают в пузырь.

Что он может? Не бог, не воитель –

умник, паинька, книжный червяк,

мастер снов и властитель наитий,

угодивший спросонья впросак.

Против китча любого обличья,

против пошлости, вбитой в виски,

он пехоту эпитетов кличет

и метафоры строит в полки.

Вышел в поле, прекрасен и страшен,

под шуршанье бумажных знамен!

Но никто не играет за наших –

все убиты, а тех легион.

И потонет бумажный кораблик,

самолетик застрянет в кустах…

Только он, оловянный солдатик,

одиноко стоит на часах.

***

Страна закрыта.

Все ушли на площадь.

Большие боссы скрылись в бункера.

Одни работают.

Другие ропщут.

А третьим похмелиться бы с утра.

А ты куда?

Ни с этими, ни с теми,

хотя не выжить, вижу, одному,

и мнут бока,

пока – против теченья –

идешь сквозь оцепленье и толпу.

 

***

Пытает бессонница снова,

на правом, на левом боку,

и до половины шестого

забыться никак не могу.

Плыву сквозь обрывки дремоты

и вскакиваю впопыхах:

удавкой на шею намотан

давно перемолотый страх.

Попутчики дней и вокзалов

кричат сквозь помехи и шум:

я что-то им недосказала…

Скажу, напишу, надышу,

заштопаю рваные дыры

и новых, и старых потерь…

Из этого темного мира –

рывком за балконную дверь!

Плечами прижмусь наконец-то

к шершавому тылу стены.

Налей мне молочного света

в зеленый кувшин тишины.

 

Проводы

Проводы, поводы…

Правота

тех, кто однажды –

и навсегда,

так нам тогда казалось.

Длинный сквозняк вокзала.

Все уже сказано, помолчим,

рот искривляя туго,

как бы из разных двух чужбин

всматриваясь друг в друга.

Поезд ту-ту, уходить пора.

Холодно в легком платье.

Пустим по кругу, из горла,

больше не надо, хватит.

Город поблек и опустел.

Тихо, как на поминках.

Утром встаешь среди голых стен,

выцветших фотоснимков.

Все, как всегда, но надежды нет,

разве что ехать следом.

Так нам казалось – всему конец –

тем бесконечным летом.

 

Из цикла
«Маленькие кишиневские элегии»

***

От Чуфлинской церкви налево

до польского кладбища, где –

в укрытии райского древа,

спиной на холодной плите, –

желания яростный факел.

И тягостный запах греха

стоит, как рассерженный ангел,

но не настучавший пока.

Мадонна бездомная плачет,

случайно спугнув благодать,

и ловит оранжевый мячик,

но некому мячик отдать.

 

***

Когда окно разбито, задувает,

твой теплый угол на куски расколот,

и, всей гусиной кожей оживая,

ты чувствуешь пространства вечный холод.

Когда окно разбито, режешь пальцы

об острые края, и кровь трепещет,

прощаясь с телом, – плачут постояльцы,

а между делом собирают вещи.

Когда окно разбито, можно бросить

постылую хибару, тряпки, блюдца,

вписаться в полотно «Большая осень»,

и не вернуться, и не обернуться.

Шуршать ногами и бросать охапки,

и забывать былое постепенно.

А мародерам остаются тряпки

и блюдца, и покинутые стены.

Полундра

 

Подводная лодка споткнулась о бытие

отдельных отсеков, назрел в экипаже бунт…

Только вчера отмечали отплытие

перед прибытием в назначенья пункт.

Не помогают наряды вне очереди

и заточенье в карцер отдельных лиц.

Темно в перископе, напрасно стучит радист,

никто нас не слышит, ликуя не скажет: нашлись!

Завыла сирена тревожно, и командир оглох.

Воздух в цистернах вытравили,

рот открываешь, делаешь слабый вдох –

нечем дышать от родины милой вдали.

Товарищ, не в силах я, сердце в крови.

Под скрежет винтов забортных и вопли,

вот те крест, в жизни не буду травить,

как мы чуть не утопли.

А хорошо бы – под селедку с водочкой,

и чтоб девчонка льнула бы ко мне:

плыла-качалась желтая подлодочка

на синей-синей ласковой волне…

 

Ложка

 

Умная ложка японская

изогнута как запятая

по супу бежит аки посуху

на семи языках болтает

а у меня сегодня

как назло

треснуло

в чайном домике

стекло

и кимоно подол

зацепился за гвоздь

когда на порог шагнул

желанный гость

но он меня даже не обнял

чужой как жизнь

взялась рисовать иероглиф

упала кисть

короче

из рук все валится

и вообще –

палочки деревянные

утопила

в борще