Открылось какое-то третье дыханье…

У кишиневского поэта Олеси Рудягиной – день рожденья. Не простой. Юбилей.

До чего же слово «юбилей» не вяжется с обликом этой красивой, обаятельной, талантливой женщины, очень подвижной, –  все время на бегу, много дел, всюду успеть надо… Она успевает – и на двух работах работать, и семьей заниматься, и стихи писать, и руководить Ассоциацией русских писателей Молдавии, и редактировать журнал «Русское поле»…

Она… Но сколько же можно именовать Олесю, нашего давнего друга, в третьем лице?

Дорогая Олеся!

От всей души поздравляем тебя с юбилеем! Пусть к пяти твоим поэтическим книгам прибавляются новые, пусть тебе пишется. Оставайся всегда такой  же открытой и доброжелательной по отношению к людям, как сейчас. И такой же красивой! Будь и впредь объектом вдохновения для твоего мужа, замечательного художника Сережи Сулина;  уверены, что увидим твои черты в новых его работах.

А юбилей – что же? Всего лишь еще одна ступень восхождения по жизненной лестнице.

Всегда помним о тебе. И читаем тебя. И радуемся твоим успехам.

Радости и счастья тебе и всем твоим близким!

 

Редакция газеты «Кстати»

 

Вышивание гладью

Стежок к стежку, стежок к стежку…

Я крепко запираю двери,

Экрану цепкому не верю,

Где бьется мир, как в клетке зверь.

Прорвало тысячи плотин,

Но, иероглифом терпенья,

Стежком – к стежку – в оцепененье

Я заговариваю день.

Я заговариваю страх

Иглы беззвучным заклинаньем,

Кто в очереди на закланье –

(стежок к стежку) – знать не хочу!

Я выбираю образ, цвет,

Бессонницей квитаясь с ночью,

И безмятежны руки, точно

В конце тоннеля брезжит свет…

Спит тихий ангел. Новый год

Четвертый раз всего встречая,

Меня возносит над печалью

И хаосом. К стежку – стежок…

 

 

Вокзал. Цветок                                                     

 Друзьям

Снежок и вечный запах печки,

оставшейся лишь на вокзалах,

озноб нечаянный, свирели

не слышной никому печаль,

плацкарта дух неодолимый

и верхней полочки качанье,

в окно гляденье, засыпанье,

да трехтаможенная даль…

 

Еще стоять минут пятнадцать,

еще толпятся у вагона

смурные личности и «ксивы»

суют под нос проводнику,

меня никто не провожает,

к киоску можно отлучиться, –

полюбоваться  шаурмою

(поскольку рублики – ку-ку).

 

Ну вот, затарилась, две булки.

Чего там ехать? – день да ночка!

Последним взглядом обнимаю

московский Киевский вокзал,

шагаю в пасть змеи железной,

(устала – смерть!) и вот качнулся,

так плавно вот почухал поезд,

И кто-то следом побежал.

 

Потом напишет друг печальный

из жизни странной, виртуальной,

что проводить меня спешила, –

да я ж вагон не назвала!

Но долго мне в окно светила

звезда – цветочком в целлофане,

хранящим от вселенской стужи

меня и от земного зла…

***

 

Всё менялось освещенье –

Неба крылья, моря цвет…

Здесь, мгновенье от мгновенья,

В душу льётся вечный свет,

До краёв переполняет,-

Уж, наверное, свечусь!

И в песке, что в горсти тает,

Быть песчинкою учусь…

 

***

Ладони опускать,

смущенно трогать воду,

босой ступней качнуть

не камушек в реке –

Беспамятство. – Ну что ж,

здесь тьмы и тьмы народу

терялись как и ты, –

песчинками в песке.

(И спесь в единый миг

слетала с Сильных Мира

Того, чья суета

осталась за кормой!)

Из всех земных вещей

с тобой одна лишь лира:

семь неизбывных нот,

прирученных тобой…

 

Ну, огляделась? Всё.

Тебе – всё – это – снится!!!

Плеск вёсел – просто  дождь

за пасмурным окном.

Пиши стихи. Душе

не вышел срок томиться

в чистилище Земли.

Потерпим. Поживем!

 

***

 

Открылось какое-то третье дыханье,

целую январь в пересохшие губы:

ночное камланье –

святое писанье,

И ангелов слышатся пенье и трубы

мне вместо метели…

Стихают стихами

мечты и утраты,

и прошлого лица,

волчицей плутает ночь меж домами,

но мой лишь порог ей назавтра приснится!

И будет она к окнам розовым жаться,

хвостом заметая следы лихолетий,

и будет и будет века продолжаться

жизнь дома бессонного –

творчество, дети…

 

***

 

Как праздника душа ждала!

Все крылья чистила и пела,

Металась в угол из угла,

И улыбалась так несмело…

Как будто тихий почтальон

Вот-вот в её почтовый ящик

Опустит «радостей мильон» –

Конверт со счастьем настоящим!

И можно будет замирать

И – постранично, и – построчно,

И вновь, и вновь, и вновь читать,

И отвечать, конечно, срочно…

 

Мелисса

От лета останутся запах мелиссы

и отмели памяти, не занесенные

листвой отлюбившей

(ах, отлепетала, ветвям отшептала,

отластилась, пала!..)

Там день исполняется медленно, вольно

контральто задумчивых пчел златоносных,

и гроздья тягучих, янтарных созвездий

лозу отягчают, знобят, пригибая к земле;

сладострастны цыганские ночи —

О, августа табор вселенский, кочевье:

сверчки и полынный настой той дороги,

что Млечным путем пролилась меж холмами!..

И детское до-олго — го-ло-во-кру-женье

стрекоз, звездопадов, трав,

ливней и радуг —

от лета останется…

 

Запах мелиссы,

пучками свисающей

с гвоздика в кухне.

 

Наваждение

Ночью прижаться к окну

ледяными цветами,

чтобы, проснувшись, ты ахнул

и долго блуждал

удивленно и радостно

по хитросплетеньям узора.

 

Вспыхнуть ревнивым пламенем

верной, как пес, зажигалки, —

узнающей ладонь по теплу,

тоскующей по ладони тепла,

заполняющей собой

тепло долгожданной ладони.

 

Чистым холстом напряженно

вглядываться в лицо

и замирать — в предвкушенье

возможного превращенья

в картину…

 

Куда же упрятать мне душу,

чтоб не покинуть твой мир,

прощаясь с тобой до встречи —

уже после жизни?..

Подскажи!

 

 

***

Вот новость – дождь,

так долго жданный летом,

нелепый нынче в щедрости своей.

Планета осень, тленье,

и об этом

стремительность и нежность наших дней.

Оглядываться – времени не хватит,

и, к морю отпуская только в снах,

жизнь промотает нас, прожжёт,

растратит,

остынет пеплом горьким на губах

всех в мире войн, безденежья и страха,

отчётливым предчувствием потерь…

Но на краю отчаянья и краха

в бреду есть брод

и – отвратима плаха:

Люблю. Любима.

Навсегда теперь.

 

***

 

Раскинешь руки и полетишь…

На этом ветру, над спящей моей планетой,

расплатишься с ней за постой шелестящей

монетой,

которую утром дворники в дым превратят.

 

Вулканами будет куриться рассвет городской,

когда твоя тень, наконец, от земли оторвется,

и, может быть, медленно дождь твой

последний прольется

прозрачным и легким, пригубленным тихо

вином.

 

На этом ветру на шарике голубом

Задержится голоса отзвук – прощанья,

прощенья,

Когда, улыбнувшись возможности воскресенья,

раскинешь, раскинешь ты руки – и –

полетишь.

Олеся РУДЯГИНА