Оклик. Литературный проект. Выпуск 2.

Issue #n/a

Олеся РУДЯГИНА

ГОРОД В ОСЕНИ

Потому, что не кончится жизнь,
как ладонь, эту осень читая,
на закат, на полгода, на жизнь
отпускаю неверную стаю

птиц и листьев. Косые лучи
послесловием вслед опадают…
Поутру, рукава засучив,
окна женщины перемывают.

Ожидание долгой зимы
на рачительных кухнях и в лицах.
(Зарекись от тюрьмы и сумы,
да от старости не схорониться!)

Добрый город висит фонарем
лет полтысячи между небом
и осенним пространством, и в нем
пламя зрелищ откормлено хлебом.

Нищих – дворники подмели
накануне народных гуляний,
поднимаются от земли
испарения возлияний…

Я читаю октябрь по ветвям
линий судеб, утратам, надеждам,
не приглядываясь к словам,
не прислушиваясь к одеждам,

не завидуя, не скорбя,
мимо шествий и столпотворений,
все отчаяннее любя
мироздание стихотворений!

ВЗГЛЯД ИЗ ОКНА РЕЙСОВОГО АВТОБУСА

Хромая собака. Семечки воронья
просыпались из прорехи
в кармане Бога
на снежное поле…
На пальцы отчаянья
наматывает свой клубок
белоснежный
дорога.
И правда, как долго
маялись без зимы,
месили грязь километров
обветшалых буден
деревья, которыми были
мы,
а, может быть, когда-нибудь
еще будем.

АЛЫЕ ПАРУСА

Забота о насущном хлебе, –
как бег во чреве колеса,
А между тем в июльском небе
давно зардели паруса!

Но мой гостеприимный город
увы, не Лисс, не Зурбаган:
бурлит базар, как будто вспорот
людьми набитый впрок карман.

Штормит базар, гудит автобус, –
невольников везет в Стамбул.
Усталый, старый, стертый глобус,
я помню только этот гул!

Не вырваться, не отрешиться,
рабов свободой не прельстить,
Но даже смертник не решится
надежду на побег убить!

И адрес есть под ветхой крышей,
где вызревает не спеша
угодная морям – на суше –
вполне крылатая душа!

Мой капитан суров и дерзок,
команда собралась под стать:
собака, кошки, двое деток
да кок Ассоль – жена и мать:

Век сатанеет, как облава.
От суеты
и рваных ран
уходит наш кораблик бравый
в обетованный океан!

* * *
Мужу
Теперь осталось долго-долго жить
и умереть однажды в одночасье,
как будто нежно ухо приложить
к часам, впервые тронувшим запястье.
Заслушаться с улыбкой, не дыша
отслеживая стрелочки скольженье
в безвременье, которому душа
принадлежит, как Вечности – мгновенье…

Теперь-то вот и страшно. Никогда
мы не бывали так ранимы прежде,
листая книги, судьбы, города,
подверженные грусти и надежде,
как гриппу, а особенно – весной:
окно раскрыто, – ветер? электричка? –
и жизнь – длиной в глоток в нещадный зной, –
неодолимая, как смерть, привычка!

Так мчались, привечая встречный люд,
к ладони приучая тех, кто ближе,
поврозь глотая свой соленый пуд
(олени, говорят, так камни лижут).
Вся горечь мира в суете веков
отведана, и выпущены птицы,
над городом поэтов и лотков
в ветвях снуют ничейные синицы.

Есть повод улыбнуться небесам,
единой – о любви – молитве внявшим,
по остальным, – по бывшим, – адресам
уведомленья в счастье разославшим.
И, не забыв усы в вине смочить,
Бог, потирая руки, рад развязке…
Теперь осталось долго-долго жить
и умереть день в день, согласно сказке!

* * *
Раскинешь руки и полетишь:
На этом ветру, над спящей моей планетой,
расплатишься с ней за постой шелестящей
монетой,
которую утром дворники в дым превратят.

Вулканами будет куриться рассвет городской,
когда твоя тень, наконец, от земли оторвется,
и, может быть, медленно дождь твой
последний прольется
прозрачным и легким, пригубленным тихо
вином.

На этом ветру на шарике голубом
Задержится голоса отзвук – прощанья,
прощенья,
Когда, улыбнувшись возможности воскресенья,
раскинешь, раскинешь ты руки – и –
полетишь.

Виктор ГОЛКОВ

* * *
Один в бесконечном ряду:
нелепое дело, бесспорно.
Мы все – безымянные зёрна,
прозрачные точки во льду.
А может быть, тени в саду,
глядящие в небо упорно,
а может быть, искры из горна
в каком-нибудь новом аду.
Под знаком великого «жить»
мы, точки, сливаемся в массы,
чтоб нации, этносы, расы
историю стали вершить.
Чтоб смысл обрести пустоте,
застывшей в хрусталике глаза.
Вселенское бремя экстаза
очистить в любовной мечте.

***
Полезет в ноздри газ угарный,
А пыль набьется в рот.
Так вот он – год мой календарный,
Двухтысячный мой год.

В конце времён пришлось родиться,
А не пасти свиней.
И опыт предков не годится
Для этих грозных дней.

Дорога светлая, прямая
Нас вывела ко рву.
И я уже не понимаю,
Зачем же я живу.

Возможно, ради этой ветки,
Какую ветер гнёт,
Пока мои слепые клетки
Он в ночь не зашвырнёт.

***
Вспоминаю путь мой длинный
без начала и конца.
Хмурый, как роман старинный,
сплошь от первого лица.

Где лишь мысль моя, как тройка,
в снежную ныряет мглу,
и одна чернеет койка
опустевшая в углу.

Где же вы, мои желанья –
гулкие колокола?
В двух шагах за тонкой гранью
прожитая жизнь легла.

Вижу все ее детали,
смысл таинственный – в любой.
Словно сетка на эмали,
черная – на голубой.

***
Если что-то есть во мне,
то оно пришло оттуда,
где узоры на окне
или детская простуда.
Где еще живой мой дед
мерно досточку строгает,
и косой блестящий свет
ночь на блики разлагает.
Там, где утро, первый класс,
материнский взгляд вдогонку.
Все, что по закону масс
разом рухнуло в воронку.
И стоишь, как Гулливер,
персонаж из детской книжки,
бывший юный пионер,
задыхаясь от одышки.

***
Промелькнуть в альманахе
экземпляров на сто.
Мимолётные взмахи
не считает никто,
и уродуют страхи,
что, мол, это – не то.
Но душа – заграница
в чёрной дымке густой.
Может быть, сохранится
тень моей запятой.
И воскреснет страница
под железной плитой.

Олег МАКСИМОВ

Плач по счастью

Обезлюдел рыбацкий барак –
Скоро, скоро пора ледостава!
Продувная рыбачья орава
Осаждает портовый сельмаг.

Пьют за грузные сети сигов,
Что дарила Большая Протока.
Упиваясь, дерутся жестоко,
Не жалея мосластых боков.

Не со злости бушуют – с тоски:
Шутка ль в деле – безделье до лета?
Замиряясь, поют у буфета,
Погружая виски в кулаки.

Просветлеют, прикупят вина
И расскажут буфетчице Лиле,
Что намедни царь-рыбу ловили,
Что была золотою она!

И подумает каждый при том:
Годы сплыли – что быстрые воды!
Что и счастье нырнуло в те годы,
Золотым полыхая хвостом.

Подготовили Николай Сундеев и Мария Перцова