Невидимые люди

ЗАПИСКИ ПСИХОТЕРАПЕВТА

Среди моих клиентов встречаются ино­гда невидимые люди. На самом деле они, конечно, видимые. Но не совсем так, как другие. Если не предложить им пройти в кабинет, они останутся на пороге. Если не предложить попить, никогда не попросят. они сидят у меня на диване, и ноги у них обычно не до­стают до пола. поэтому очень часто они сидят, поджав их под себя. садятся на диван с ногами, и ноги под ними ис­чезают. и если спросить:

“вам удобно?”, они отвечают: «о, да!». а если через полчаса спросить: «вы чувствуете свои ноги?», они скажут: «о, уже нет», а ноги на пол не опустят. ся­дут в позу лотоса. такие люди вообще хорошо складываются: вдвое, втрое, в позу эмбриона. при необходимости они, кажется, могли бы даже лечь в че­модан, как Ури из «Приключений Электроника». помните?

Если предлагать им разные вещи: чаю, плед, сесть поудобнее, под­ложить под себя подушки, чтобы не опираться спиной о яму, ока­жется, что им от всего этого стано­вится лучше. А если не упоминать ничего, что они могли бы хотеть, их желания не появятся, ни для меня, ни для них. как будто, им нужно время от времени напо­минать, что они есть и что они даже могут чего-то хотеть. сами они в этом не уверены и доволь­ствуются во всем самым миниму­мом. иногда я могу сказать: «У вас руки белые», и тогда они говорят «о, да!», размыкают сцепленные пальцы и добавляют: «Я даже не заметил» или «не заметила». или я могу спросить: «Что с вами, ког­да вы говорите обо всем этом?», и они говорят: «Ничего, все нор­мально», но дышать перестают че­рез секунду после того, как прозвучал мой вопрос.

Это очень понятный бессознательный механизм: чтобы отрезать верхушку любого чувства, помогает остановить дыхание. Потому что дыхание – одна из самых важных телесных функций. Если не дышать какое-то время, тело перестает быть чувствительным, оста­ется только легкий туман в голове. А когда тело слабо чувствует, что с ним происходит, эмоционально человек тоже становится ровный и гладкий. То есть если дышать с большими паузами и очень поверхностно, то можно таким образом регулировать свою эмоцио­нальную жизнь. Мы все научились это­му в тех ситуациях, когда иначе было невозможно.

Например, ты бежал изо всех сил и спрятался от кого-то большого и страшного. (Ты еще маленький, и, ког­да ты сидишь на диване, ноги у тебя не достают до пола). от страха твое ды­хание сбивается, но ты сидишь в углу этого большого дивана, в чулане, за деревом, в высокой траве или просто стоишь за углом и пытаешься спра­виться с дыханием. И если стараться не дышать, то, вроде бы, не так страш­но. И, возможно, тебя не найдут.

Или – ты провинился и знаешь, что сейчас будут наказывать. Беда близко. У мамы характерным образом искри­вился рот. Или отчим очень знакомым тоном как бы переспрашивает тебя «Что-что?», и ты знаешь, затрещина – в следующем кадре. «Что-что» ему нуж­но для разгона, вообще его совершен­но не интересует, «что» у тебя там. он уже занес руку. Сейчас она резким дви­жением прилетит тебе по щеке. Пред­ставляешь, что с твоим дыханием?

они никогда не говорят прямо, чего хотят от меня или от наших встреч. Сна­чала это кажется странным. Но потом я начинаю догадываться. они с детства хорошо знают, что они – проблема. Что сам факт того, что они есть – уже пло­хая новость. Поэтому возникновение у них желаний – это двойная пробле­ма, они знают это очень хорошо. Как же они могут сообщить мне, чего ждут или в чем нуждаются? Прийти, сесть, замереть и исчезнуть в диванном углу – это и есть подвиг.

Невидимый человек обычно владеет разными удивительными способами уменьшаться, становиться менее за­метным, более тихим, необязательным. Если он рассказывает вам жуткую исто­рию про то, как он еле выжил, то это будет история, рассказанная ровным голосом на грани слышимости. Вы со­гнетесь вперед, чтобы лучше понимать рассказ, а человек, поджав под себя ноги, ровным-ровным голосом будет тихо-тихо говорить о том, как он сидел в слезах на крыльце горящего дома и не мог уйти, потому что в доме оста­лась кошка. И войти внутрь за кошкой тоже боялся, и это его спасло, потому, что очень скоро дом рухнул.

Передать человеку знание, что он – проблема, можно по-разному. Можно всегда ругать его, когда он появляется в поле зрения. И тогда он научается не попадаться на глаза. Можно всегда добиваться от него согласия и хвалить только тогда, когда он полностью «со­впал» с родителями. Можно нападать на его идеалы и увлечения, критико­вать все, к чему он имеет привязан­ность и склонность. Можно не уважать его частное физическое пространство: входить к нему в туалет, рыться в его ящиках и портфеле, грубо будить его или не слушать, что он говорит. Можно не выполнять своих обещаний, обма­нывать и не просить за это прощения. Не обязательно бить ребенка, чтобы он вырос сомневающимся в необхо­димости своего существования. До­статочно своим поведением сообщать ему переживание необязательности его присутствия.

одно из главных открытий с такими людьми состоит в том, что исчезать они научаются примерно похожими способами, а когда появляются, об­наруживаются совершенно разные люди. Это нормально, люди и должны быть разными, быстрыми и медленны­ми, вдумчивыми и темпераментными, веселыми и не очень. С разными вку­сами, привычками, пристрастиями. Но для того, чтобы индивидуальность мог­ла обнаруживаться, необходимо по­зволение быть, а его у таких людей нет. Поэтому, на первый взгляд, такие люди удручающе похожи между собой.

В этом эссе я не буду расска­зывать, как работать с таки­ми людьми: мы учимся этому годы. Но общий смысл работы с остановленными пережи­ваниями и следствиями этих остановок всегда состоит в том, чтобы запустить процесс собственного отступления в обратном направлении. Кра­сота такой работы обычно состоит в том, что, повора­чиваясь в обратную сторону, переживание отступления показывает нам весь истори­ческий ход событий, только наоборот.

Так, сначала мы видим в те­рапии совершенно ровную поверхность (не)жизни чело­века, который сомневается в самой необходимости своего существования. Единствен­ное, с чем мы вначале имеем дело – это с самой этой «ров­ной поверхностью». Я совершенно уве­рена, что терапевт, понимающий суть дела, может работать в любых парадиг­мах, и каждый сделает немного разные вещи по форме, а по сути – одно и то же. Телесный терапевт, наверное, по­просит рассказать подробнее, как чув­ствует себя тело, когда человек сидит и не чувствует ног. Психодраматист поставит сценку, где главного героя сыграет другой, такой же замерший, потерянный, нелегальный, и протаго­нист (так зовется главный герой в пси­ходраме) сможет спросить его, как он себя чувствует. Гештальт-терапевт (как я) скажет: «Всякий раз, предлагая вам что-то, я замечаю, что вы перестаете дышать. И всякий раз, замечая это, я гадаю, стало вам хуже или лучше от моего предложения». Как можно дога­даться, во всех трех случаях ответ бу­дет еле слышен, и он будет таким: «Я и сам не знаю, что для меня лучше».

Механизм, при помощи которого такие люди научились «не быть», (не хотеть, не злиться, не защищаться, не чувство­вать радости, не сообщать важного, не предъявлять своих прав) распаковы­вается, как кочан капусты. Так, в ответ на мои вопросы о том, есть ли что-то, что они чувствуют (или что они дума­ют о том, что ничего не чувствуют) они начинают чувствовать хотя бы удивле­ние. Замечая, что не дышат, начинают дышать. Замечая, что дышат поверх­ностно, делают пару глубоких вдохов и вдруг чувствуют, как в кадр этого мгно­вения просачиваются краски.

Мир входит в сознание, как волна но­вого воздуха входит в комнату. Хочет­ся пошевелиться: вдруг понимаешь, что сидишь, втянув голову в плечи, как в ожидании подзатыльника. Пошеве­лившись раз-другой, садишься иначе. Спускаешь ноги вниз, находишь носка­ми пол: пальцы приятно щекочет высо­кий ворс ковра.

Вдруг выясняется, что за радостью оживания маячит страх. Чем глубже по­зволяешь себе дышать, тем становится страшнее. Но если не переставать ды­шать, то можно набраться достаточно смелости, чтобы начать этот страх по­немногу рассматривать. В это время внутренний план сознания обычно начинают атаковать картины из про­шлого. Все детские потери и горести, все юношеские метания, все обиды, все слезы и вся боль – теперь здесь. Знакомые лица заговаривают с нами: иногда это вспоминается именно как звуки знакомых голосов («Моя дочь не может учиться на четверки»; «Желаю, чтобы тебе было так же тяжело, как мне»; «Иди сюда, я поговорю с тобой»; «Иди отсюда, я не желаю тебя видеть»; «Верни свое имя назад, ты мне больше не сын», «Лучше бы тебя вообще не было, жертва аборта»…).

Иногда мы видим картины без слов: мерцающий свет и тени, хлопки вход­ных дверей, чьи-то уходы и приходы, синяя зимняя мгла с одним фонарем в левом нижнем углу окна, кто-то сдав­ленно плачет, и ты знаешь, кто и поче­му, но понимаешь, что нем и мал, и не можешь пошевелиться, как в дурном сне. И страх сковывает, мешая понять, что же тут можно сделать. Если не от­ступать и всматриваться в этот страх все более пристально, выяснится глав­ное: все самое ужасное уже произо­шло. Тебя не всегда любили, тебе не разрешали высказываться. Возможно, тебя унижали, пугали или даже били, но ты выжил. И если ты дышишь и, удивляясь этому, дышишь все глубже, тут ты начинаешь чувствовать, что твои руки сжимаются в кулаки: злость. ***

Злость – это благая весть, первое, что делает невидимых людей видимыми. Самое время приостановить эту длин­ную историю. Вы и так, наверное, по­нимаете, что в эти восемь тысяч знаков упаковано около двух лет еженедель­ных встреч. Когда-нибудь я напишу продолжение этого текста, хотя прямо сейчас я совсем не знаю, о чем он мог бы быть.