«Неуклонный» поэт

Еще пару лет тому назад я не знал этого имени, пока не прочитал в самом солидном российском толстом журнале сразу две статьи в одном номере («Новый мир», 2014, №7) – случай беспрецедентный! Это – «Еремин, или Неуклонность» и «В поисках предсказанного времени. О новой книге Михаила Еремина». Долго собирался познакомиться с творчеством нового для меня поэта. Наконец, собрался и прочитал все, что смог найти в интернете.

Михаил Федорович Еремин родился в 1936 году на Кавказе, вырос в Ленинграде, учился в Ленинградском университете и принадлежал к одной из самых ранних независимых литературных групп Ленинграда, так называемой филологической школе, вместе с рядом молодых поэтов. Филологической ее, эту школу, называли просто потому, что большинство ее участников были студентами филфака, но среди них Еремин оказался, пожалуй, единственным филологическим по сути поэтом, бережно обращавшимся с родным языком.

Сам о себе Еремин говорил, что он принадлежит не к широко известным «шестидесятникам», а, скорее, к «пятидесятникам» (моя институтская юность как раз пришлась на эти годы). Действительно, в отличие от лояльного к советской культуре большинства «шестидесятников» поколение вышедших на литературную дорогу во второй половине 50-х считало советскую литературу неприемлемой для себя.

Как и других представителей неподцензурной поэзии, его не публиковали на родине, и первая его книга вышла только в 1986 году в Америке, вторая – и первая в России – в 1991 году. С 1998 года в Петербурге выходят его сборники стихов с однотипным названием: «Стихотворения. Книга №1», «Стихотворения. Книга №2» и т.д. «Книга №5» вышла в 2013 году.

Наряду с Леонидом Аронзоном (см. «Кстати» № 1091, статья «Соперник Бродского»), которого многие современники называли священным источником свободной поэзии в Ленинграде, вторым источником «будущей поэзии», виднейшие представители которой, к сожалению, уже ушли из жизни, можно считать Михаила Еремина, интеллектуального поэта, сосредоточенного на исследовании закономерностей своего языка. Он является примером неуклонности, верности тексту. Но это не означает неизменности – в течение десятилетий его поэтика изменялась несколько раз.

Вот раннее стихотворение (1960):

 

Жук, возносимый призрачными волнами,

Желудки растений на коленях валунов,

Тундра, не тронутая тропами,

Возникают по ту сторону крыльца.

Плавают неживые окуни и караси

В аквариумных постройках икон.

Красивый отрок, словно лампу керосиновую,

В ладонях вносит в дом окно.

 

Стихотворение написано в форме восьмистрочного верлибра. В такой манере Ереминым написано почти все – «писание квадратиком», по выражению Ахматовой.

В приведенном стихотворении присутствуют констатирующие образы. В последующие же годы очень часто его поэтика присутствует в вопросительном наклонении, и найти ответы на вопросы просто необходимо (2009):

 

Что делать с воробьиной стаей в кронах

Ручной работы? Сторожа с трещоткой подрядить?

Установить ли репродуктор с криком

Подранка об опасности? А что как птичий

Налет есть проявленье благосклонности природы,

Что и сама на выдумки хитра, к трудам

(Ажурен силуэт, искусно вырезанный

Секатором. Затейливо изогнут штамб.) садовника?

 

Или вот непосредственно вопросы (2009):

 

Неведомым ведомый гений

По видимому одному ему (До поворота?)

Пути, возможно, замечает

То падающий лист, что сброшен

Еще дрожащей ветвью,

С которой взмыла птица, вспугнутая (Кем?),

То стебель без духмяного навершья,

То на обочине (С чьего чела?) венок.

 

Стихотворение состоит из множества следов, каждый из которых приводит к погруженному в течение времени чему-то: птицу кто-то напугал, венок ранее принадлежал кому-то – следы ведут к отсутствующей в тексте фигуре. Эта фигура скрыта в тумане, однако ее отсутствие позволяет обратить внимание на время, которое движется за пределами текста.

Встречающиеся у Еремина редкие и странные слова используются им как игра для самого себя на тайном языковом инструменте (2010):

 

Деревья, павшие под топором ли, угнетенными ли

Цитоспорозами, некрозами и гнилями, по старости ли,

Восстанут ли в лугах над асфоделиями или

Обречены на молевýю толчею

В потоке (Где исток? Где устье?) Стикса,

Не то тесниться в зáпанях излучин Ахерона или

Стать топляками в заводях Коцита,

Коряжиться в анаэробной жиже Флегетона?

 

В своих стихотворениях Еремин последовательно именует или переименовывает вещи, язык его поэзии – аллегорический, за которым скрыто ощущение единого смысла. В стихотворении, которое на страничке поэта в интернете считают его визитной карточкой, встречается слово «кеннинг».

 

Рангоут окна – созерцать застекленные воды,

Из коих явленный,

Три века дрейфующий кеннинг

На диво – проклятья, потопы, осады и бунты –

Остойчив, а розмыть –

Ну, слава те, вот и сподобились:

Ныне, как некогда,

В два клюва, –

Кровавую печень клюет.

 

Оказывается, это разновидность метафоры, характерная для скальдической поэзии, а также для англосаксонской и кельтской (скальдическая поэзия – разновидность поэзии древней Скандинавии). Кеннинг состоит минимум из двух существительных, которые заменяют обычное название какого-либо предмета, например, «земля кораблей» – это море, «волк пчел» – медведь, «олень заливов» – корабль и т.п. Таким образом, кеннинг переименовывает вещь, оставляя ее саму неприкосновенной. Очевидно, что для понимания кеннинга незаурядным поэтическим воображением должен обладать не только сам поэт, но и его читатель. Критики отмечают, что поэзия Еремина, особенно более ранняя, насыщена кеннингами (1957):

 

Боковитые зерна премудрости,

Изначальную форму пространства,

Всероссийскую святость и смутность

И болот журавлиную пряность

Отыскивать в осенней рукописи,

Где следы оставила слякоть,

Где листы, словно платья луковицы,

Слезы прячут в складках.

 

(Здесь читатель может догадаться, что кеннинг – «платья луковицы».)

В стихотворениях последних лет настоящее оказывается всего лишь тонкой пленкой, отделяющей прошлое от предвидимого будущего. Настоящее содержит в себе следы прошлого и будущего, на которые направлен взгляд поэта (2012):

 

Не потому ли не остановить мгновения,

Сколь ни было бы оное прекрасно,

Что время как побочный

Продукт при сотворенье мира

Сопутствует луне и солнцу – сутки, месяц, год.

Но что греха таить, куда как соблазнительней

Гипотезы и домыслы, и грезы

О реверсивном времени.

 

Согласно поэту, промысел есть предсказание, а не предвидение, они всегда противопоставлены друг другу. Образы, которые возникают в этих стихах, содержат смутные следы будущего, которое должно быть предвидено (2011):

 

Кому, как не Афине, было знать, что скрыто

в голове Отца? –

Не у нее ли некто родом из Колона выведал,

Что промысел есть предсказание, а не предвидение?

Возможно, толки про утраченные знания

Не так уж праздны, даже если, скажем, и морочила

Уже не белопенная, еще не беломраморная Афродита

В нее влюбленных смертных россказнями

о придонных

Руинах.

 

Манеру стихов Еремина можно считать отдаленным следствием культурной ситуации конца 1950-х – ответом на советское безвременье. Феномен Михаила Еремина сохранился, развиваясь и изменяясь, в своей неуклонности до сего дня. Поэзия Еремина может служить образцом сопротивления, примером творчества, которое не поддается соблазнам времени.

Сан-Хосе

Евгений ШЕЙНМАН