Мы с ним все время спорим…

Отъезд из страны, вживание в новую среду, оторванность друг от друга внесли некоторые коррективы в наше общение. Оно стало преимущественно заочным (с 1994 года мы повидались всего один раз), и выходили мы на связь друг с другом реже, чем прежде. Но суть наших отношений не изменилась: мы продолжали спорить. И делаем это по сей день.

Разумеется, мы не только спорим. Разумеется, есть вещи, которые нас объединяют. И тем не менее…

Если бы кто-то сказал мне, что бывает такой вид дружбы, когда люди больше спорят, чем соглашаются друг с другом, я бы не поверил. Но вот он, факт, налицо: у нас с Виктором Голковым дружба именно такого рода.

Витя не скрывает, что в Израиле жить ему и его семье совсем не просто. Но ни в какую другую страну он бы никогда не уехал. Почему? Чтобы понять это, достаточно прочесть давнее, опубликованное в перестроечные годы, стихотворение Голкова:

 

Свершилось вдруг какое-то движенье,

какой-то крен, не более того,

и я в себе увидел отраженье

истории народа моего.

Его тягучей, безысходной песнью

за сотни лет, за долгие века,

как оказалось, был заполнен весь я,

хоть я не знал родного языка.

Но я был тем, кого оклеветали,

за изначальный невозможный грех.

И если ткань истории латали,

я был заплатой для её прорех.

Я – Герша внук и правнук Мордехая,

крупица их потухшего огня.

И песнь тоски, тягучая, глухая,

на волю в жизнь струится сквозь меня.

 

Можно было бы привести и какое-нибудь другое стихотворение, но я выбрал именно это, потому что речь в нем – не только о кровной связи со своим народом, но и о той тональности, в которой пишет Виктор Голков. «Песнь тоски, тягучая, глухая» слышится во многих его стихах. Шли годы, и автор, мечтавший о выходе первого сборника своих стихов, выпустил уже несколько книг, стал членом Союза писателей Израиля, опубликовался в ряде журналов, альманахов и т.д., а тональность его произведений осталась прежней. В произведениях Голкова – боль, тревога, мрачные предчувствия, сомнения. Начало же светлое выражено несравнимо слабее.

Таковы особенности его внутреннего мира. То, что эти особенности приходятся по вкусу не всем, несомненно. Но несомненно и другое: Голков – настоящий поэт, со своим лицом, с собственным взглядом на окружающее.

Недавно я поздравил его с 60-летием. Собственно, к этой знаменательной в его жизни дате и приурочена сегодняшняя публикация.

Незадолго до отъезда Виктора Голкова в Израиль я написал рецензию на его вторую книгу стихов «У сердца на краю». Я поместил эту рецензию в первой в Молдавии литературной газете на русском языке «Строка», которую издавал и редактировал при содействии коллег – поэтов и прозаиков из созданной нами Ассоциации «Литератор». Рецензия называлась «Я смотрю на жизнь в упор…» («Строка» №1, сентябрь 1992 г.). В ней я, в частности, писал: «Поэт определяется по тому, есть ли у него свой особый мир. В книге Голкова он налицо. Нам хотелось бы, возможно, чтобы в этом мире было больше тепла, радости, света, но сие, увы, не от нас зависит. Не будем ставить поэту в вину отсутствие дара гармонически сплавлять воедино разнородные элементы бытия, а будем ему благодарны за то, в чем он силен: за способность быть искренним и проникновенным, за умение разглядеть и выставить на всеобщее обозрение темные стороны жизни и человеческой души. Это – как предостережение, как прививка от зла».

Поэт Виктор Голков, мне кажется, и поныне, осознанно или неосознанно, занимается именно этим: предостерегает, стремясь как можно шире и обстоятельнее представить в своих стихах все преграды, которые могут возникнуть на пути человека к гармоничному мировосприятию.

Возможно, он оспорит это мое утверждение. Ну так что же? Я уже говорил: мы все время спорим, так что – мне не привыкать.

Что добавить? Надеюсь, что нам с ним доведется еще о многом поспорить. И услышать друг от друга нелицеприятные суждения о наших стихах. Ведь это, в конечном итоге, идет нам на пользу.

Долгих лет тебе, Витя! И новых стихов!

Стихи из новой книги «Тротиловый звон»

***

Гул машин твоих терплю,

Человеческая масса.

Общества, народа, класса

Быт насильственный делю.

Груз истории несу,

Скорбь забытых и усталых,

В сумерках густых и алых

В человеческом лесу.

***

От удушающей жарищи

Душа спекается в комок.

Нельзя дышать, и трутся тыщи,

Жить вынуждены бок о бок.

Бок о бок – жуткая морока!

И, если ты не азиат,

Сойдешь с дистанции до срока,

Поскольку это вправду – ад.

Но мне порой почти приятно

Идти сквозь эвкалиптов строй,

Чья жизнь застыла, вероятно,

Внутри, под выжженной корой,

Смотреть на кустики кривые

И жарких кипарисов ряд.

Здесь наши корни родовые,

И камни правду говорят.

***

Жизнь молодого солдата

Нужна для его страны.

Из танка на небо взятый,

Не успел завести жены.

 

В гимнастерке своей кровавой

За этот последний миг

Он получает право

К Богу входить напрямик.

***

Нет романтики в помине,

Только страхи, как всегда:

Мысли о семье, о сыне,

О войне – итак, когда?

Ждать, конечно, не заставит,

Жуткая, как в старину.

Важно, кто сейчас возглавит

Нашу смутную страну,

И куда свернет ведущий

За собой свою родню –

В рай, таинственные кущи,

Иль на адскую стерню.

***

Погасли краски наверху.

За час стемнело, лишь под утро

В окне зашевелился мутный

Огонь – сквозь снежную труху.

А между небом и стеклом

Чернели тощие отрепья

Кустов, носился смерч над степью,

Покрытой белым полотном.

Серебряный водоворот

Ворочался между снегами,

Покуда вьюга сапогами

Весь мир вколачивала в лед.

***

Шорох Родины влажный

И акации в ряд.

Город пятиэтажный,

Где огни не горят.

Только лица другие,

И повадка не та.

И дымок ностальгии

Проплывает у рта.

Я сюда приезжаю

По причине одной:

Чтоб судьба, мне чужая,

Прикоснулась к родной.

***

Я из секты затворников.

Ценит все мой мирок

По количеству сборников

И прозрачности строк.

Мир изящной словесности,

Где пророчит любой,

Холодок неизвестности

Замыкая собой.

Слово тоже оружие,

Хоть бесплотный ручей.

А у глаз полукружия

От бессонных ночей.

***

Я сплю, раскинув руки,

Без просыпа я сплю,

Видения и звуки

Неясные ловлю.

И в этом больше смысла,

Чем в прежней жизни той,

И простыня повисла,

Сливаясь с темнотой.

Сквозь шум имен и отчеств

Сейчас в меня проник

Загадочных пророчеств

Таинственный язык.

***

Люди мы – общеизвестно,

Люди – больше ничего.

Вверх и вниз растёт отвесно

Дико, почвенно, древесно

Наше странное родство.

Я устал вмещаться в тело, –

Говорю начистоту.

Потому что надоело

Вклиниваться оголтело

В глубину и пустоту.

Мы – божественные строчки,

Ощущаю всем нутром.

Норовим дойти до точки,

Вырваться из оболочки,

Догореть поодиночке

В ночь над праздничным костром.

Виктор ГОЛКОВ