Мне приснился Париж…

Об этом – ​отдельно. И о парижанах – ​отдельно. Здесь – ​только о Городе, пока он ещё есть.

Мне приснился сон о Париже. Странный такой сон, словно иллюстрация к роману Лукьяненко…

«На несколько мгновений мы замерли, глядя на купол собора…  С купола … стали срываться одна за другой каменные горгульи. Впрочем, с какой это стати каменные? Расправляя крылья, будто ожившие персонажи фильма ужасов, горгульи тяжело понеслись к (нападавшим). Опять застучали автоматы. Одна из горгулий кувыркнулась и с протяжным клёкотом понеслась вниз. Но их было куда больше…»

(Да простит меня Сергей Васильевич за выдранные цитаты, в его романе был не Париж, а Ватикан.)

Очень хотелось бы, чтобы это было так. Чтобы древние стражи защитили свой город от нашествия варваров, от поругания. Но, вероятно, человеческая деградация столь велика, что отвратила от себя даже камень.

Я всегда любила Париж. Он был городом моих детских грёз. Городом Дюма, Жюля Верна, Гюго… Позже – ​городом Ремарка, Франсуазы Саган и Сартра.

Я мечтала под музыку Джо Дассена и оркестра Поля Мориа, восхищалась Эдит Пиаф и обожала Далиду и Мирей Матье..

Я могу часами рассматривать полотна Моне и Дега, Ренуара и Сислея.

Ален Делон и Мишель Мерсье всегда поражали меня не только мастерством игры, но и невероятной красотой.

Я обожаю аромат «Champs Elysées» от Guerlain и «№ 5» от Chanel.

Я сознательно и с удовольствием выбрала для изучения в школе именно французский язык.

Наконец, у двоих из пяти моих детей – ​французские имена.

Да, я люблю Францию, люблю Париж. Но мой Париж – ​вне политики и вне времени. Он – ​как Ехо – ​хрустальная мечта. И тем больнее понимать, что он умирает, что его загадили, осквернили полчища омерзительных, злобных варваров, несущих лишь разрушения и горе. Как скоро их грязные руки дотянутся до Notre-Dame de Paris – ​совершенно волшебного, ажурного, воздушно-грациозного… с его витражами, барельефами, скульптурами и моими любимыми горгульями на крыше… До прохладных залов Лувра, где собраны шедевры человеческого творения, многим из которых сотни лет, до роскошных садов Версаля, до базилики Сакре-Кёр, до Мулен Руж и Одеона, до Булонского леса…

Вандалами уже осквернены синагоги «Сиди Фрейдж Халими» и «Давид бен-Ишай», разворочены сотни еврейских могил на кладбище в Сар-Юньоне, и кто знает, когда та же участь постигнет Пер-Лашез, где похоронены Лафонтен, Мольер, Сара Бернар, Оскар Уайльд и Джим Моррисон, и Сен-Женевьев-де-Буа, где покоятся Тарковский, Нуреев и Галич..

Уже опустел Монмартр, исчезли с площадей грустные мимы, бесшабашные уличные музыканты и свободные художники в своих вечных беретах и шарфах. Пустеют кафе с лёгкими плетёными стульями. Елисейские поля и набережные Сены заполонили бородатые и агрессивные нелюди, с их безлицыми женщинами в чёрном и чужой немелодичной речью, смотрящимися на бульварах Парижа не более органично, чем кусок помёта в вазочке с мороженым.

Я никогда не поеду в Париж. Нет, я не боюсь. Я не хочу. Не хочу видеть, во что превратился город моих грёз, не хочу, чтобы разбилась моя хрустальная мечта. Пусть мой Париж навсегда останется со мной – ​нетронутый город истории и романтиков, с его зеленью, флёром и вездесущим запахом сирени. Я буду его беречь.

Валерия НЕМАЙЗЕР-САХНОВИЧ