Лишь земля и небо

Михаил Лемхин избегает слова «фотоальбом», когда говорит о своей книге «Фотограф щелкает, и птичка вылетает», посвященной Булату Окуджаве. Он говорит «портрет», «рассказ», а иногда – «фотопоэма». Также он никогда не называл фотоальбомом свою книгу об Иосифе Бродском «Фрагменты», вышедшую в 1998 году в Нью-Йорке. Новая книга «Фотограф щелкает, и птичка вылетает» вышла в Лос-Анджелесе.

Нью-Йорк, Лос-Анджелес… Ни до Москвы, ни до Санкт-Петербурга эти книги пока не добрались.

Борис Владимирский: – Я помню, как у нас в JCC ты разложил на полу в большом зале несколько сотен ленинградских фотографий и фотографий Бродского. В течение дня я заглядывал в зал и видел, как ты пробовал пары, менял фотографии местами…

Михаил Лемхин: – На самом деле какие-то куски книги были уже готовы, но дома разложить все и выстроить рассказ я не мог – у меня нет такого пространства, чтобы увидеть все от начала до конца. А ты мне сказал, что у вас в зале стулья убраны, можно картинки разложить на полу и поиграть с ними. Ведь эти пары – развороты книги – сцеплялись не только по смыслу, но и визуально. Или наоборот: не только визуально, но и по смыслу… Что в первую очередь определяло выбор, если честно, я ответить не могу. Постфактум, когда все готово, можно рассуждать и очень убедительно демонстрировать, что вот эта фотография попала сюда потому-то, а эта пара оказалась здесь вот по таким причинам. Так многие делали, рассматривая книжку. Я и сам так делал. И даже однажды притащил эскиз-макет «Фрагментов» в университет и объяснял своим студентам, как и что с чем здесь сцепляется. Но готовую работу объяснять легко. Иногда кажется, что вообще все лежит на поверхности. Однако никаких рецептов из этого извлечь нельзя. И каждую новую работу начинаешь с чистого листа.

Б. В.: – Почему я вспомнил о «Фрагментах»? Мне кажется, что та книга складывалась более интуитивно, а книга об Окуджаве, «Фотограф щелкает, и птичка вылетает», более рационально.

М. Л.: – Может быть… Хотя вообще-то мне кажется, что обе книги складывались в какой-то степени интуитивно, а в какой-то – рационально. Конечно, во «Фрагментах» многие развороты не могли быть придуманы, они возникали при сопоставлении или противопоставлении имеющихся в наличии изображений, то есть большей частью интуитивно. Но некоторые приемы киномонтажа были использованы вполне сознательно. Так же как вполне сознательны аллюзии к тем или иным строчкам Бродского или, например, разворот, где справа – фотография Иосифа с задранным вверх подбородком, чуть высокомерного, во всяком случае, знающего себе цену, а на левой стороне – грязное окно, выходящее на какие-то крыши, и вдалеке за домами Александровская колонна. Это совершенно определенная отсылка…

Б. В.: – «Вознесся выше он главою непокорной Александрийского столпа»?

М. Л.: – Именно. Не очень ловко признаваться – уж очень пафосно, но так и есть… Фотографию Иосифа Александровича я сознательно подбирал для этой пары. И, разумеется, вполне сознательно в книгу о Бродском и Ленинграде попали фотографии моей жены, моих детей, моих друзей, моих родителей, моей няни, моего дома. Эта книга – не только про Иосифа, но и про меня.

Книжка про Окуджаву – такая же смесь обдуманного и найденного интуитивно.

Я снимал Булата Шалвовича много раз, и у меня было несколько фотографий, которые, мне казалось, раскрывают его характер. Эти фотографии я показывал на своих выставках, предлагал для публикаций. А остальные лежали в моем архиве. Львиная доля моего советского времени архива погибла при переезде в Штаты, но все же что-то осталось. Плюс были фотографии, сделанные в постсоветские годы, когда Окуджава стал появляться в Америке.

Но я никогда не думал о книжке. Помню, после смерти Булата Шалвовича я выбрал штук, наверное, десять фотографий, относящихся к разному времени, и послал эту подборку Саше Половцу в «Панораму». Может быть, первая мысль об этой книге и возникла, когда Саша позвонил мне со словами: «У тебя получился целый рассказ».

Время от времени я доставал эти отпечатки и контрольки из альбомов и коробок, раскладывал и так, и сяк. Понятно, что мысли шли по привычному руслу. Книгу о Бродском я делал, ориентируясь на то, что Ленинград Бродского – это и мой Ленинград, что, уехав из этого города, мы унесли его с собой, и многое в нас объясняется этим городом. Поэтому городские фотографии могли стать частью портрета – мозаичного портрета – Иосифа Александровича. Про Окуджаву я ничего такого не знал и знать не мог. У него все другое. Другой город, который я никогда не фотографировал, другое время, которое я знал только с чужих слов. И тут важно не наличие или отсутствие в моем архиве живых фотографий Москвы, а то, что это был бы отвлеченный рассказ, рассказ про абстрактного Булата Окуджаву. Интуитивно я понимал, что стихи и песни Окуджавы опираются не на те или иные московские реалии, а на символы, которые относятся так же к его Москве, как и к моему Ленинграду, которые пробуждают те же чувства, как в людях его поколения, родившихся в 1924 году, так и в людях моего поколения, родившихся в 49-м.

Б. В.: – Например?

М. Л.: – Солдат, Прекрасная дама, Верность, Рыцарство, Товарищество, Великодушие, Пушкин (не только Александр Сергеевич Пушкин, но и Поэт)…

Мир Окуджавы держится на этих опорах. И никакого значения не имеет, Москва это или Ленинград:

 

Как обаятельны (для тех, кто понимает)

все наши глупости и мелкие злодейства

на фоне Пушкина! И птичка вылетает.

 

Или:

 

Не представляю Пушкина без

падающего снега,

бронзового Пушкина, что в плащ укрыт.

Когда снежинки белые посыплются

с неба,

мне кажется, что бронза тихо звенит.

 

Не представляю родины без этого звона.

В сердце ее он успел врасти…

 

«На фоне Пушкина» – это не про городские достопримечательности, а про то, что он врос в сердце нашей культуры, нашего сознания. Питерская площадь Искусств, где стоит аникушинский памятник Пушкину, или Тверская улица в Москве, на которой стоит памятник работы Опекушина, здесь совершенно ни при чем.

Б. В.: – Раз уж заговорили о Пушкине: «Прекрасная дама» в книге – это Александра Волконская?

М. Л.: – Боря, ты первый заметил. Это действительно Александра Дурново, в девичестве Волконская. В доме на Мойке, 12, который принадлежал ее матери Софье Волконской, Пушкин снимал квартиру.

Б. В.: – Вот ты сам говоришь, что никто не обратил на это внимание. Значит, никто не прочитал того, что ты хотел сказать. Какой же тогда в этом смысл?

М. Л.: – Почему никто не прочитал? Молодая женщина, первая половина 19 века – время, которое больше всего интересовало Окуджаву. В качестве «Прекрасной дамы» это работает – это прочитали все. В моей конструкции этого совершенно достаточно. А то, что перед нами реальный персонаж пушкинского круга, – это уже следующий уровень.

Б. В.: – Говоря о конструкции книги: привязана ли она к конкретным биографическим ситуациям или она, скажем так, иллюстративна?

М. Л.: – Я бы не хотел толковать отдельные картинки. Для меня каждая из них – элемент нарратива. Я надеюсь, что читатели нагрузят этот нарратив своим эмоциональным опытом. Я помню, как во время одного из выступлений Булата Шалвовича спросили: черный кот – это Сталин? Ответ был: «И да и нет». Стихотворение – это ведь не ребус с однозначным ответом. То же и с книжкой. Можно, конечно, сказать, что аллея, по которой идут мальчишки на первой странице, – это начало жизни, а земля с палой листвой на последней странице – это конец. Значит, фейерверк между ними – жизнь, праздник жизни. И если меня спросят, так ли это, я отвечу: конечно так. А можно сказать, что фейерверк – это праздник Победы. Окуджава ведь родился 9 мая. Так предположил один мой старинный друг. Я не думал об этом, но ответил: так и есть. И это правда.

Но если говорить серьезно, то самый универсальный ответ на твой вопрос вот в этих строчках Окуджавы. Тут и объяснение моего замысла и конструкции книги:

Все слабее звуки прежних

клавесинов,

голоса былые.

Только топот мерный, флейты

голос нервный

Да надежды злые.

Все слабее запах очага и дыма,

Молока и хлеба.

Где-то под ногами и над головами –

лишь земля и небо.

Книга так и заканчивается – «земля и небо».

Б. В.: – Хоть это и странно, «Фрагменты» добрались до России только в виде выставки, да? Книга ведь там так и не вышла?

М. Л.: – Была в 2000 году выставка в Питере, в Музее Ахматовой. Там была развернута вся книга, все 186 фотографий. Провисела там рекордный срок – два месяца. Но издателя она так и не дождалась.

Б. В.: – А что с новой книгой?

М. Л.: – Этой книге повезло больше. На титульной странице указано, что это совместное издание Американского фонда Окуджавы и питерского издательства «Читатель». «Читатель» дал свой ISBN*, но никакого тиража в Петербурге не печатал. Напечатан только американский тираж. Сейчас в Москве книгой занимается издательство «Совпадение». Она уже в типографии. Так что днями должна выйти.

 *Международный стандартный книжный номер (International Standard Book Number).

————————————————-

Михаил Лемхин “Фотограф щелкает, и птичка вылетает”

Предисловие Вяч. Вс. Иванова.

Послесловие Юрия Левинга.

Совместное издание Американского фонда Булата Окуджавы (Лос-Анджелес) и изд-ва «Читатель» (СПб).

Книга форматом 8,5 на 8,5 дюйма, 78 страниц.

ISBN 978-5-903549-20-7

Цена книги: $35 (стоимость пересылки внутри США включена).

Желающие приобрести книгу могут отправлять чеки по адресу:

Mikhail Lemkhin 1811 38 Ave., SF, CA 94122

(Не забудьте указать обратный адрес, а также хотите ли вы, чтобы автор подписал вам книгу.)

Борис ВЛАДИМИРСКИЙ