Кулак-бродяга

Меня всегда удивляло, когда я встречал похожие названия газет во всех республиках, краях и областях.

В Воронеже, моем родном городе, я печатал стихи в газетах «Молодой коммунар» и « Коммуна».

В Тольятти, где довелось участвовать в создании театра «Колесо», я публиковал театральные статьи в газете «За коммунизм».

На Дальнем  Востоке, в городе Арсеньеве, во время службы в армии я посещал литературное объединение при газете «Коммунистический путь». Это название наиболее точно выражало направление, которое на многих памятниках вытянутой рукой  указывал Ленин:

— Правильной дорогой идете, товарищи!

Теперь это был орган Атбасарского райкома партии «Знамя коммунизма». Я работал в этой газете, печатался на ее страницах, значит, нес  знамя по степным дорогам Казахстана по тому самому «коммунистическому пути».

Атбасар, в переводе с казахского — лошадиный базар, некогда был столицей степного купечества. Теперь вокруг городка стояли элеваторы, а полевые станы надо было разыскивать в высоких зарослях пшеницы.

Я сдал репортаж о работе элеватора, написанный прямо в редакции. Главный редактор, пожилой мужик, бывший зоотехник Тихон Тинчурин, похвалил меня. Я вышел на улицу. Надо было пообедать.

Хорошая столовая находилась в конце улицы. Путь лежал мимо гостиницы, мимо тира у главного входа, где требовалось попасть стрелочкой в круглую мишень. Я много денег потратил на эти стрелочки.

Впереди меня, метрах в двадцати, шагал какой-то старик в железнодорожной шинели. Он слегка прихрамывал, опирался на большую суковатую палку. На голове – черная смятая шляпа из тех, что носят цыгане. Шляпу эту кладут под голову, когда ложатся спать. А потом, встряхнув, надевают на голову и идут в ней по проселочной дороге, по городской улице. За спиной — мешок. Незнакомец держал его  легко одной рукой за горловину, завязанную узлом и перекинутую через плечо.

Я обогнал старика. Он посмотрел на меня сбоку из-под смятой шляпы:

— Эй, малый, где тут столовая?

—  Там! — показал я рукой вперед

Мне надо было сказать, что я тоже иду в столовую, и предложить следовать за мной. Но я, занятый своими мыслями, просто ушел вперед.

В столовой людей было немного. Я взял стакан сметаны, булочку. Быстро съел и уже собрался уходить. Но в этот момент в столовую вошел старик в цыганской шляпе. Теперь я смог разглядеть его подробнее. Из-под шляпы выбивались грязные, с проседью, волосы. Большая борода топорщилась клочьями, густые брови  были подняты домиком, как будто, ничего не говоря, он уже спрашивал. Старик, не снимая шляпы и не сбрасывая мешок, двинулся, стуча палкой, к раздаточной. Спросил у официантки, которая стояла с подносом у окна:

— Поесть не дадите?

Официантка, худая немка, выселенная во время войны с Волги в казахстанские степи, сказала ласково:

— Садись, дедушка.

Мне захотелось узнать, кто этот старик. Почему оказался на целине с тощим мешком за спиной. Я выдвинул стул и показал старику:

— Пожалуйста!

Тот сел, сбросил мешок под ноги. На столе в тарелке из ивовых прутьев лежали крупные куски хлеба, отрезанные от круглой ковриги.

— Круглый хлеб, — сказал старик. — Сами пекут.

— Только в этой столовой. Мы об этом писали в газете.

Старик кивнул, потрогал край тарелки, передвинул хлеб на середину стола:

— Хлеб на веточках, как птицам. Слыхал: птицы не сеют, не пашут, а сыты бывают.

— Таких столовых раньше не было. Эта — образцовая.

Старик среагировал на слово «раньше»,  начал сыпать быстрой скороговоркой:

Раньше — церковь и дорога,

Хлеб с молитвой на пиру.

А теперь заместо Бога

Ку-ку-ру да ку-ку-ру.

 

В полдень, в полночь, поутру

Экаем и мэкаем:

Ку-ку-ру да ку-ку-ру.

Так и кукарекаем.

 

Старик сделал паузу, очень серьезно посмотрел на меня:

— Что, таких поэтов не видел?

—  Нет, — говорю.

Он засмеялся. При этом смотрел на меня, наклонив голову, одним глазом, на втором  — бельмо.

— Метафора непонятная, — сказал я. — Ку-ку-ру, ку-ку-ру… Что это? Петух так не кукарекает.

— Ку-ку-ру, малый, —  кукуруза.  Не слыхал разве? Она теперь всему голова. Царь Никита сказал.

Официантка принесла суп с фрикадельками. Старик начал есть. В паузе поднял голову, спросил:

— Ты, малый, откуда?

— Из Москвы.

— А-а-а! — обрадовался. — А я из ЦК.

— Из какого ЦК?

— Наша радость велика — вождь приехал из ЦК. Не веришь?

— Не верю.

— Ну, и не надо.

Тут немка принесла ему  рисовую кашу  и стакан компота. Постояла около нас:

— Дедушка, а где же ваши дети?

— У меня двести миллионов детей.

Сказал и хитро посмотрел из-под шляпы, из-под вздернутых бровей на меня и официантку. Немка пожала плечами, отошла. Я спросил:

— Откуда идете?

— Отовсюду.

— Куда?

— Мне хорошо в любую сторону.

Снова подошла официантка.

— Я вот хочу доработать два года и получить пенсию. А вы, дедушка, не получаете?

— Нет.

— А почему?

— Я все иду, все иду, остановиться некогда, чтобы получить. Мне уже 65 лет.

— Вот видите, вам 65 лет, а вы не получаете пенсию. А я в 55 буду получать.

— Не будете.

— Почему?

— Потому, что вы — немцы.

Официантка разволновалась:

— Нет, буду. Мой мамка получает. Ему 60 лет.

— Нет, не будете! Вы сосланные. Вы, немцы, напали на нас. Но русский народ такой: вот вам! Он разбил вас. В Берлине,  на Волге— везде! И будет разбивать.

Старик отодвинул тарелку с кашей, поднял мешок, подхватил палку и торопливо засеменил к выходу, не опираясь на палку, а волоча ее за собой. Официантка попыталась его остановить:

—  Да вы не волнуйтесь, ешьте.

Но старик не обернулся. Я направился за ним. На улице он остановился, посмотрел на меня:

— А вам что, собственно, нужно?

— Я могу вас устроить в гостиницу. Вы где будете ночевать?

— Не надо.

— Ну, доброго пути, — сказал я.

Он пошел в одну сторону, я в другую.

Атбасар — город маленький. Через два квартала  мы снова с ним встретились. Он как раз выходил из булочной, где, видимо, покупал хлеб в дорогу.  Пошли рядом. Навстречу — машины. А мы идем по середине дороги и молчим.

— Дедушка, давайте свернем к обочине, — сказал я. — А то нас задавят.

— Пусть давят. Они за меня отвечать будут. Они задавят меня, как ничтожного человека, а будут отвечать, как за хорошего.

Он все это говорил с какой-то странной хитрецой.

— А ты, значит, из Москвы?

— Учусь там. А сам из Воронежа.

— А-а-а, знаю.

— Бывали в этом городе?

— Бывал в 32-м году.

— Меня еще на свете не было. Я родился в 33-м. А как вы попали в Воронеж?

— Служил на железной дороге. Я тебе признаюсь, малый, нас раскулачили.

—  За что?

— Имели десять лошадок да восемь коровок.

— А потом?

— Сослали в Нижний Тагил. Слышал поговорку «Му…ла из Нижнего Тагила»? Это — я.

Он захохотал.

— Поговорку слышал.

— Значит, я знаменитый человек. Это я сочинил. Не веришь?

— Не верю.

— Какой ты, малый,  недоверчивый. А я вот всем верю: и царю, и зверю.

— И что вы в Нижнем Тагиле, на заводе работали?

— Чтобы я на заводе работал. Пусть они у меня…— Он выругался. — Я просторы люблю. Поэтому и хожу.

— И никого у вас нет?

— Теперь — никого.

Чтобы вызвать доверие к себе, я признался:

— Я тоже пишу стихи. Нас сюда прислали на практику из Литературного института.

— Это хорошо, — сказал он.— Если есть талант, значит, хорошо. Надо писать стихи.

— Я здесь, в Атбасаре, работаю в газете «Знамя коммунизма». Может, все-таки я  устрою вас на ночлег в гостинице. Поселитесь в соседнем номере. Он как раз пустой. Я заплачу. Почитаем друг другу стихи. У вас есть записанные?

— Нет.

— Я поговорю с главным редактором газеты «Знамя коммунизма». Редактор газеты Тихон Тинчурин позвонит в гостиницу.

— Не надо.

Он некоторое время молча смотрел на меня.

— Ну, тогда… — сказал я.

Он с готовностью протянул мне руку. Ладонь у старика была большая, крестьянская, с мозолями, как у моей бабушки.

— Может, я вас где-нибудь встречу.

— Меня можно увидеть на вокзале.

— На каком?

— На том.

Он махнул неопределенно рукой.

— И вы часто бываете там?

— Раз в год бываю.

Засмеялся. И мы разошлись.

Жалко, что не удалось почитать друг другу стихи. Жил человек на земле, семья имела десять лошадок и восемь коровок. А теперь у старика в цыганской шляпе ничего нет: ни дома, ни родных. И ему уже ничего не нужно. Ходит кулак-бродяга от вокзала к вокзалу, от одной столовой к другой; ходит веселый, энергичный:

— Поесть не дадите?

Сан-Франциско

Эдуард ПАШНЕВ