Когда ты меня заберешь…
В нашем сознательном и бессознательном существует си¬стема ценностей и убеждений, которую каждый из нас вынес из своей семьи. В процессе воспитания ребенка мы, родители, своими словами, действиями, поступками показываем что можно, а что нельзя, что правильно, а что не правильно, что хорошо, а что плохо. Ребенок любит своих родителей и полно¬стью доверяет им – ведь они дают ему чувство уверенности и защищенности, и их убеждения для него стано-вятся законом. Одна из самых болезненных травм детства – отверженность. Рассказ автора именно об этой травме.
Мне было пять, когда я научилась звонить маме.
Для этого я опасливо кралась в прихожую, к телефону, и набирала цифры, указанные в бабушкиной записной книжке, напротив маминого имени: “Нина, Москва, домашний”.
Мой указательный пальчик нырял в нужные кружочки цифр и накручивал телефонный диск.
– Алло!!! Алло!! – разрывал нытье гудков мамин встревоженный голос.
Там, в Москве, она слышала короткие трели междугороднего звонка и понимала: что-то случилось.
Бабушка и дедушка, растившие меня в приморском городе, никогда не звонили просто так. Никогда.
Так договорились изначально, потому что любой звонок – это деньги, лишних денег ни у кого нет, поэтому, если никто не звонит, значит, все в порядке.
Мама хватала трубку в панике:
– Алло!
– Когда ты меня заберешь? – спрашивала я.
– Все в порядке? – спрашивала мама.
– Когда ты меня заберешь? – спрашивала я.
– Где бабушка? Дедушка? – спрашивала мама.
– Когда ты меня заберешь? – спрашивала я.
– Разве тебе плохо с бабушкой и дедушкой? – спрашивала мама.
Я всегда недоумевала: почему взрослые всегда отвечают не на тот вопрос, который им задают, и чаще всего отвечают вопросами. Ведь на мой вопрос “когда?” ответ должен быть совсем другим. Например, “скоро” или “завтра” или “через неделю”. Мама так никогда не отвечала. Никогда.
Меня постоянно наказывали за эти звонки. Ставили в угол.
“Ишь ты, миллионерша, – злилась бабушка на меня и добавляла, обращаясь к дедушке. – Ну сделай что-нибудь!”
Дедушка делал что-нибудь, но это было бесполезно. Он прятал от меня записную книжку, но номер я знала наизусть, он выключал телефонный шнур из розетки, но я быстро нашла, как включить его обратно, он поставил телефон на высокую полку для шапок, но я научилась залезать туда, выстроив лестницу из банкетки и табуретки, он однажды просто спрятал от меня телефон. А я пошла и позвонила маме от соседки тети Нади.
– Когда ты меня заберешь? – спросила я у мамы.
А мама вдруг заплакала и сказала:
– Сил моих больше нет… Заберу на неделе… В сад пойдешь здесь…
Вечером был скандал.
Бабушка пила валокордин, дедушка смотрел новости на пределе громкости, я стояла в углу.
– Довела мать! Довела! – кричала бабушка в мою сторону, перекрикивая голос диктора из телевизора. – Будешь ходить теперь с детский сад, как сирота!!! Вот посмотришь!!
Все мои друзья во дворе ходили в детский сад, и никто из них не был сиротой. Я не понимала, почему меня всегда пугали детским садом и призывали радоваться, что я живу с бабушкой и дедушкой и в сад не хожу.
В саду много детей и игрушек, никто оттуда не возвращается несчастным.
Через неделю за мной из Москвы прилетела мама. Она выглядела растерянной. Сказала непонятное мне слово – “дожала”. Я не поняла, хорошее это слово или плохое, я была в дымке счастья.
Я улетала к маме и папе. Туда, в Москву. Я буду ходить там в детский сад, а вечером мама будет меня забирать и кормить сосиской и зеленым горошком. Я такое видела в кино. А потом мама будет укрывать меня одеялком и рассказывать на ночь сказку.
Мне не нужны ни сосиски, ни сказки, ни горошек, ни одеялки – мне нужна мама и больше никто.
В ночь перед отлетом у бабушки случилась истерика. Я слышала, как она била на кухне посуду, кричала “ЗАЧЕЕЕЕМ???” и “КАК МЫ БЕЗ НЕЕ??? КААААК??? Я ЖЕ ЕЕ ВЫНЯНЧИЛААА!!! С РОЖДЕНИЯ!!!”, а дедушка и мама ловили бабушкины руки и успокаивали.
– Успокойся! Успокойся! Никто не умер!!!
– кричал дедушка. И это его “Успокойся!” было худшим успокоительным в мире.
– Мы попробуем, мы просто попробуем, может, ей не понравится в саду, – бормотала мама.
Я смотрела в потолок и думала о том, что если мне не понравится в саду, об этом никто не узнает. Я хочу жить с мамой. Хочу и буду.
Мы с мамой улетели в Москву в августе 1987 года.
В сентябре я пошла в московский детский сад около дома. Мне было почти шесть (в ноябре день рождения), я пошла в подготовительную группу.
Моя первая воспитательница отличалась строгостью, которая превращалась в грубость в отсутствии родителей. В группе было 26 детей, я пришла 27-ой, чем вызвала возмущение воспитателя.
Мол, и так перебор, а тут пихают и пихают.
Мы, дети, все ее боялись. Утром многие плакали, висли на родителях. Родители силой отдирали от себя детские ладошки.
Я никогда не плакала, даже когда очень хотелось. Я понимала, что на кону – жизнь с мамой и ее поцелуй перед сном.
Каждый вечер мама звонила бабушке и заставляла меня поговорить с ней. По факту я слушала, как бабушка плачет в трубку. Из-за меня. Я слушала, как бабушка всхлипывает в трубку и смотрела на маму в поисках сочувствия. Но мама качала головой, всем своим видом показывая, что эту кашу заварила я.
Вместо одеяла меня накрывали ответственностью, вместо сказки рассказывали о том, что надо ценить родных и близких. Вероятно, подразумевалось, что я – не ценю.
В саду было мучительно. Я не умела играть с другими детьми, умела только заниматься, как с бабушкой. На занятиях я была выскочкой, всегда тянула
руку.
– Какое это животное? – спрашивал воспитательница,, показывая группе картинку лося.
– Олень?
– Коза?
– Носорог?
Дети не знали, а я знала.
– Лось! – отвечала я.
Воспитательница кивала, но поджимала губы. Словно была не рада. Она не могла мне простить, что я – двадцать седьмая.
На обед был суп. В супе плавал вареный лук. Я ненавижу лук. Бабушка очень вкусно готовила всегда и знала мою нелюбовь к луку. А тут, в саду, всем плевать, что я люблю и не люблю.
Я аккуратно выпивала бульон , сцеживая его в ложку по краям, а жижу оставляла в тарелке.
Воспитательница зачерпывала ложку жижи, сверху распластался лук.
– Открывай рот, – говорила она.
Я тяжело дышала, умоляюще смотрела на нее, качала головой. Только не это.
– Открывай!
– Я наелась.
– ОТКРЫВАЙ!!! Я КОМУ СКАЗАЛА?!!
Я покорно открывала рот, и мне туда заливали ненавистную луковую жижу и задраивали рот слюнявчиком.
Через два дня я вернулась к бабушке и дедушке. Мама пояснила им, что я совсем несадовский ребенок и саботировала походы в сад. Каждый день устраивала скандалы.
– Надо же, какой характер, – удивился дедушка. – А на первый взгляд тихоня…
– Сама не знает чего хочет, – ворчала бабушка. – Вот посмотрела, что такое сад, хоть будет ценить теперь…
– Ну ничего, в школу тогда уж заберу, а пока годик пусть… – говорит мама.
У нее ночной обратный рейс.
На дворе – октябрь. Ветренный, нервный, злой. Как же мама долетит в такую погоду в свою Москву? Мне хочется ее проводить, но я проваливаюсь в сон.
Мне снится вареный лук.
Я просыпаюсь, и меня тошнит.
Бабушка , спотыкаясь спросонья, несет на мой зов тазик, и воды, и компресс…
– А мама улетела? – спрашиваю я и меня так отчаянно выворачивает, что бабушка напуганно распахивает форточку, хотя обычно боится сквозняков.
А потом, когда меня уже не рвет, а из меня уже идет только вода, бабушка гладит меня по волосам, прижимая к себе, а я плачу, какими-то совсем глупыми детскими слезами, которые не могу сформулировать.
– Ну не плачь, ну всё, сейчас станет полегче, – говорит бабушка и, кивая на тазик, велит дедушке. – Вынеси…
Они оба дежурят у моей кроватки, гладят, накрывают одеялком, успокаивают. Они меня очень любят.
И я их люблю. И маму люблю.
Я только лук вареный не люблю. И когда обижают.
И я согреваюсь в их руках и говорю им, взволнованным:
– Не бойся, бабушка, я не заболела. Не бойся, дедушка, я больше не буду звонить маме в Москву…
Я больше и не звонила. Ведь ничего не случилось. И даже когда мама забыла забрать меня через год, чтобы я пошла в школу в Москве, я тоже не звонила. Ничего же не случилось. Ничего. Заберешь, когда сможешь. Как-нибудь потом.
Мама звонила сама. Узнать, как дела. И я бежала на короткую прерывистую трель междугороднего звонка и хватала трубку.
Алло! Алло! У меня все отлично, мам!
Я твой маленький несломленный клоун
Ольга Савельева
