Как я не стал диссидентом
Задатки юного диссидента, по-видимому, врожденные, были мною бездарно профуканы и утрачены с годами.
А как все начиналось!
61-й год… Мне 6 лет. Только что отгремел ХХII Съезд КПСС, и трехстраничные обычно «Известия» распухли от отчетного доклада ЦК.
Над текстом каждой из десяти примерно страниц крупным жирным шрифтом было набрано: «Речь товарища Н.С. Хрущева».
Что-то неуловимое мешало мне в этой незатейливой фразе и взывало к немедленному действию.
Взяв черный карандаш, я прошелся рукой корректора по всем заголовкам: после слова «товарищ» поставил запятую, а между «Н» и «С» вставил букву «О».
«Речь товарища, нос Хрущева» (как сегодня помню, насколько раздражала меня совершенно неуместная точка после «С»).
И увидел я, что это хорошо, потому что фраза приобрела законченный и информационно насыщенный вид.
Папе, судя по всему, так не показалось.
– Этот далеко пойдет, – сказал он маме вечером.
То был мой звездный год, хотя следующая акция вызвала резко негативную реакцию широкой общественности: я изрисовал стены подъезда шестиконечными звездами… Фраза взята из сформулированного мамой обвинительного заключения.
«Изрисовал стены»! Во-первых, это была стена, примыкавшая к двери нашей квартиры, что служило, в моих глазах, безусловным смягчающим обстоятельством.
А во-вторых, звезд было всего три.
Разумеется, я знать не знал, кто такие евреи. Даже слова такого не слышал (это уже позже, в школе, мне все объяснили) и ни о какой символике не ведал.
Не помню, почему шестиконечные…
Видимо, это были первые ростки моей любви к геометрии, которые, впрочем, никого не обрадовали.
Наказание, по совокупности обвинений в сионизме и вандализме, определилось суровое: папа на целую неделю перенес назначенный на воскресенье запуск ракеты на водяном двигателе, а старт уже был проанонсирован среди пацанов, и самым из них приближенным было обещано по паре качков ручкой насоса…
С этого дня начинается мое неостановимое скатывание в пучину оголтелого конформизма.
То есть нет, поначалу я читал «Пионерскую правду» и совершенно искренне жалел всех американских детей, в паническом ужасе представляя себе свою альтернативу.
Ведь родись я в Америке, что ждало меня там, кроме вагонетки с углем в тесном стволе шахты?!
Но наступил 67-й год… Мой пятый класс.
Дома повисла необъяснимая тревога, и зазвучали какие-то странные непонятные разговоры.
– Будет война? – спросила мама у папы в один из майских дней.
Это уже был перебор. Вы о чем?!
Война все-таки началась…
Эти шесть дней и последующие недели и месяцы перевернули во мне все.
Футбол, шахматы и фантастика внезапно оказались напрочь замещены политикой, географией и историей маленького клочка земли.
Это все благодаря папе, конечно: почитать что-либо об Израиле в ту пору можно было разве что в «Правде» или «Известиях», на страницах которых трудовые коллективы фабрик и заводов, представители студенчества и колхозного крестьянства, техническая интеллигенция и вся прогрессивная общественность в едином порыве гневно клеймили и требовали обуздать и призвать к ответу зарвавшегося агрессора.
А бывший вечно живой Борис Ефимов на тех же страницах рисовал крючконосых уродцев верхом на танках, подталкиваемых долговязым козлобородым дядюшкой Сэмом в цилиндре.
В телевизоре журналист-международник Анатолий Потапов с изменившимся лицом, со злобно лающими интонациями гвоздил правящие круги Израиля (с оглушительным ударением на «а»), а в новостях первые три дня сообщалось о кратных десяти числах сбитых израильских самолетов…
Но были и другие новости…
– Глядя из Лондона! – разносилось в ночной тишине…
У папы был экспортный ВЭФ с малодоступными для советских людей 13-, 16- и 19-метровыми диапазонами коротких волн.
Мягкий интеллигентный баритон Анатолия Максимовича Гольдберга обволакивал, не давая ни малейшего повода усомниться в правдивости его слов.
Так впервые советская власть была застукана мною на злобной и наглой лжи…
Не помню, чтобы кто-то вел со мной разговоры об осторожности, как-то само собой установилось: дома – одни новости, вне дома – другие.
В дальнейшем умение читать новости между строк развивалось и совершенствовалось, а хорошая память обеспечивала мирное сосуществование с системой при изучении общественных дисциплин.
Процесс увенчался оценкой «отлично» по научному коммунизму…
Разумеется, ни при каких условиях я бы не стал обличать уезжавших в Израиль на комсомольских собраниях.
Но и на площадь бы не вышел.
«И в декабре не каждый декабрист…»
Когда случается рассказывать детям о перипетиях тамошней жизни и речь заходит об этом аспекте, я, к счастью, вижу недоумение в их глазах.
Надеюсь, это единственное, в чем они мне не очень верят…
Валерий АЙЗЕНШТЕЙН
