И где гарантия?

«Может, в жизни было по-другому,

Только эта сказка вам не врёт…»

А.Галич. Кадиш (памяти Януша Корчака)

Первый случай – из жизни одной моей знакомой. Ей не повезло в детстве, она была маленькой, а отца уже успели расстрелять, мать, правда, осталась в живых, но её арестовали. Энкавэдэшники работали с матерью по всем правилам, требовали на каждом допросе рассказать и подписать целый ворох разных небылиц, а то…

– А то, – убедительно говорили сотрудники НКВД, – а то мы расстреляем вашу дочь! Вам что, совсем её не жалко? Ну и мамаша вы, однако…

Ответ матери был неизменным – всякий раз.

– А где гарантия?

– Какая ещё гарантия?

– Гарантия того, что вы ничего не сделаете с моей дочерью, если я расскажу и подпишу всё, что вы требуете! Она есть, гарантия эта, а?

На этом разговор, как правило, заканчивался и начинались другие, более жуткие действия.

С дочерью ничего никто не сделал, она попала в детдом, потом, во время войны, – в эвакуацию. Мать прошла все круги лагерного ада, после смерти Сталина её благополучно реабилитировали, и удалось разыскать дочь, а потом поделиться с ней вот этой историей.

И дочь матерью гордится. Есть за что.

А второй случай – из жизни моего деда Абрама.

Я уже когда-то рассказывала, что дед мой был слесарем-инструментальщиком и работал на московском заводе. Сейчас это завод имени Хруничева, а в тридцатые годы он звался Авиационным Орденоносным заводом номер 22. На этом заводе делали не только пассажирские самолёты, но и самолёты-разведчики, истребители, пикирующие бомбардировщики… Короче, всё необходимое на случай «Если завтра война».

Дед с бабушкой проживали в коммуналке, и в этой же коммуналке, как ни странно, жил один инженер, большой начальник с того же завода. Видимо, отдельных квартир на крупных специалистов не хватало.

Тем не менее, дед-рабочий и его сосед-инженер жили вполне дружно. Когда люди заняты работой, ссориться некогда.

Но пришёл тридцать седьмой год, и кто-то там у кормушки власти решил, что поссориться с этим инженером необходимо. Ишь ты, какая важная шишка нашлась, а сам, небось, шпион, продаёт наши советские секреты на проклятый запад. Враг народа, короче, и жизнь его ожидает такая, какой и врагу не пожелаешь.

Сотрудники НКВД пришли с ордером на арест в квартиру, где жили дед Абрам с бабой Полей и этот инженер. Всё прошло довольно быстро, специалиста с авиационного завода уже собирались выводить из квартиры, из дома, сажать в «чёрный ворон»… Но нужна была ещё одна формальность – последняя.

– Гражданин Гуревич, – обратился к деду Абраму один из чекистов. – Подпишите вот этот документ. Здесь написано, что ваш сосед – враг народа. И вы своей подписью подтвердите нашу правоту!

Дед Абрам внимательно посмотрел в глаза чекисту. Затем обвёл взглядом других энкавэдэшников.

– Может быть, вам он и враг, – спокойно сказал дед. – Мало ли что могло у вас произойти, я ж ничего не знаю. Но только мне этот человек – друг. Поэтому я ничего подписывать не буду.

– То есть как это – не будете? Вы обязаны подписать!

Глаза чекиста налились кровью, но деда это не шибко испугало. Он всё-таки прошёл всю гражданскую войну, служил в кавалерии, скакал на коне, умел управляться с шашкой…

– Может, я и обязан. Но подписывать не буду.

Чекист, чуть не задохнувшись от гнева, злобно взглянул на деда.

– Ну-у… Ну, гражданин Гуревич! Это наше последнее слово. Подписывайте немедленно!

– Ничего я не буду подписывать, – всё тем же спокойным голосом ответил дед Абрам. – И это моё последнее слово.

Энкавэдэшники ушли, увели с собой арестованного инженера – большого начальника с Авиационного Орденоносного завода номер 22.

Бабушка Поля могла не подниматься с табуретки – пачка «Беломора» и спички лежали на подоконнике, совсем рядом. Протяни руку – можно взять папиросу и закурить. Но она всё-таки встала, высыпала в мусорное ведро пепел и все окурки, оставленные чекистами, потом тщательно вымыла после них пепельницу и протёрла её досуха.

А закурив, сказала:

– Абрам! Ты понимаешь, что могут теперь прийти за тобой?

Бабушка всегда была немногословной, а дед Абрам, наоборот, любил поговорить. Но на этот раз ответ деда оказался короче вопроса бабушки.

– Полишек! – сказал дед. – И где гарантия?

– Какая гарантия, Абрам?

– Гарантия, что за мной не пришли бы, если б я подписал?

– Нет гарантии…

– Нет, конечно! Полик, её нет. И за тобой тоже могут прийти… – Дед Абрам с наслаждением затянулся «беломориной».

Чтобы как-то отвлечься от всего услышанного, увиденного и пережитого, баба Поля (Полишек, Полик, как всегда называл её дед) начала немедленно собирать сумочки в тюрьму – для себя и для деда.

И она продолжала собирать эти сумочки несколько месяцев, – аккуратно и неторопливо. Бабушка уложила туда чай, сахар, соль, белые сухари, туалетное мыло. Неизменные любимые папиросы – «Беломор» – и спички. Смену белья, носки, порошок и зубные щётки.

Она рассказывала мне, когда я была маленькой, – как собирала сумки в тюрьму, а тридцать седьмой год всё катился да катился, перекатывался колёсами «чёрных воронков», грохотал лифтами, скрипел ступеньками… Каждую ночь дед и бабушка просыпались от сигнала какой-нибудь случайной машины и ждали в напряжении – за ними, да? Постучат сейчас в дверь, переедет «чёрный ворон» их маленькую жизнь? А то всё уже в дорогу собрано…

Но никто за ними так и не пришёл.

А через четыре года случилось нечто совсем уж интересное. Инженера того освободили. Выпустили из лагеря, сняли все обвинения и полностью реабилитировали.

Потому что началась война. И неожиданно оказалось, что техническая грамотность куда важнее грамотности политической. А моральная устойчивость вообще не идёт ни в какое сравнение с устойчивостью конструкции самолёта.

И, если какой-нибудь политически грамотный и морально устойчивый специалист вдруг ошибётся в расчётах, то ведь, как бы это поприличнее сказать… Спикирует бомбардировщик непонятно куда и на кого, а тут уж не спасёт даже преданность Родине и лично товарищу Сталину.

Короче, инженера (который был и в самом деле классным специалистом, знавшим превосходно своё дело) взяли под белы руки, отмыли, накормили и доставили прямиком на Авиационный завод – только не в Москву а в Казань. Завод как раз туда эвакуировался.

Дед тоже к тому времени перебрался в Казань вместе с семьёй, работал на заводе не за страх, а за совесть. Ни одного выходного – за четыре года войны.

Там, в рабочей суете – он увидел, что инженер вернулся. И с удовольствием посмотрел ему в глаза.

Почему-то кажется мне, что и сам инженер, крупный специалист по авиационным конструкциям, радостно и открыто посмотрел в глаза деду Абраму – когда-то соседу, сейчас сотруднику, и всегда – верному другу.

Вот и вся история.

Лишь одна мысль не оставляет меня: и где гарантия, что нам не придётся когда-нибудь посмотреть в глаза тем, кого мы однажды предали? От кого отреклись, с кем разорвали отношения, пусть и во имя благой цели?

Нет такой гарантии…

Лина Блик