Еврейский пляж

Я посвящаю этот рассказ памяти наших бабушек и дедушек.

Наверное, в каждом городе СССР был такой пляж. Евреи вообще любят, умеют и правильно делают, что кучкуются вместе. Они всегда были меньшинством. Даже если их много. Евреи, если они вместе, – это совершенно отдельное, уникальное и непохожее ни на кого больше общество, сословие, когорта или как там еще назвать сборище людей – таких разных и в то же время таких похожих друг на друга. Не внешне, хотя неевреи отличали их сразу и мгновенно.

Конечно, внешнее сходство между собой у потомков Моисея, царя Давида и, что там скрывать, Иисуса из Назарета присутствует, и никуда его не денешь. Но внешность тут ни при чем. Евреи во всех странах мира – это шум, гам, много суеты, размахивания руками при любом, самом пустяшном споре и главное – интеллект в глазах. У самого тупого в мире еврея он есть. Если взглянуть очень глубоко, найдешь, и сразу захочется спросить: почему же он им не пользуется?

Но шутки в сторону: рассказ этот – о еврейском пляже в том самом городе, в котором родился я, вырос тоже, как и многие мои сородичи.

Что такое лето в Литве? Это месяц-полтора хорошей погоды. Что такое хорошая погода? Это когда не льет дождь, нет ветра и на дворе, к примеру, июль или август. Не факт, что жарко, но на пляж пойти надо. Ведь там будут все. Все – это от слова ВСЕ. А если не будет тебя, значит будут вопросы.

Вопросы – это основа еврейского бытия в Галуте.

– Как дела у вашей дочери?

– Все хорошо. Мы поступили в институт в Ленинграде. («Мы поступили», заметьте.)

– А зачем Ленинград? В Вильнюсе нет института?

– Ну только там есть эта специальность…

– Что вы говорите…

И вслед:

– Надо же. Мало им специальностей тут.

– Как дела у вашего Марика?

– Все хорошо. Закончил математику, вот идет в аспирантуру.

– Что вы говорите? А Софа ваша так и не вышла еще замуж?

– Нет, все выбирает.

– Ясно, понятно.

Вслед:

– Она выбирает. Кто бы ее уже выбрал.

Еврейский пляж. Тут происходит все. Демонстрация достижений – от покупки нового автомобиля до дефиле в новом наряде. Настоящие гешефты. Продажа и перепродажа косметики, джинсов, пластинок, переговоры, договоры, ссоры, примирения. Снова ссоры. Сплетни и слухи. Если на свете существовало понимание гиперболы в литературе, то вот оно. Помните, как в старом еврейском анекдоте:

– Вы слышали, Рабинович выиграл в лотерею сто тысяч?

– Во-первых, не выиграл, а проиграл. Во-вторых, не сто тысяч, а десять рублей. В-третьих, не в лотерею, а в карты.

Еврейский пляж. Дети могли приткнуться к любым. Они не могли потеряться. Все знали их, они знали всех. Они могли сесть на любое одеяло – и встать оттуда уже могли с трудом. Их кормили как не в себя и по-другому не отпускали. Как своих. Впрочем, почему как своих? Они и были своими всем. А для наших бабушек и дедушек наши мамы и папы были детьми тогда.

– Боря, иди поешь, – кричала через весь пляж тетя Фира своему сорокалетнему, уже женатому и обвешанному собственными детьми сыну.

– Мама, я уже ел. Нас Рая уже накормила, – также через весь пляж отвечал маме Боря.

– Накормила она его, знаю я, как она его кормит, – шептала Фира соседке.

Еврейский пляж. Если у кого-то случалась беда, болезнь, похороны или нужда, вопросы решались. Тут можно было через пять минут получить дельный совет, найти необходимую сумму, правильный телефон и, главное, что и от кого сказать по этому телефону.

Еврейский пляж – это «что скажут люди?». Это главное. Это раздражало и в то же время давало возможность не быть совсем свиньей. Еврейский пляж воспитывал. Нельзя было взять деньги в долг и не отдать. Нельзя было переспать с еврейской девочкой и обмануть ее потом. Нельзя было иметь еврейскую любовницу и сделать так, чтобы об этом не знал еврейский пляж. Все знали. Молчали – да. Потому что – еврейская семья, дети без отца, развод. Не разводились. Сколько семей он сохранил, еврейский пляж. Сколько слез и тайн осталось на нем. Зато счастье, рождение или свадьба – это тоже он, еврейский пляж.

– А что до нее, до свадьбы?

– Эту девочку надо пристроить к вашему Семену.

– Зачем она нам? У нее же ничего нет.

– Ну это если присмотреться. А так у нее есть ковер, цветной телевизор и задатки. Вернее, будут, если ваш Семен на ней женится.

– Ковра у нее нет, телевизора – тоже. Что же у нее есть?

– У нее есть характер и я, ее мама.

Еврейский пляж – это лесок неподалеку, где уже решались настоящие вопросы. Там еврейские мужчины по выходным играли в карты. Их женщины знали – это их день. Их можно отвлекать только в случае пожара, наводнения или мировой войны. Часто именно туда и засылались с пляжа парламентеры, чтобы решить вопрос – с операцией, взяткой, долгом, женитьбой. Не вставая от стола и не прерывая игры, еврейские мужчины могли достать практически все. От шифоньера до автомобиля.

Любая еврейская женщина с этого пляжа могла говорить с воровским авторитетом с уважением, но на равных. И он слушал. Потому что именно она сидела с ним когда-то давно, пока мама обстирывала соседей в послевоенные годы.

Такие пляжи оставались в СССР не везде. Многие евреи стеснялись того, что они… ну, словом, стеснялись. Шестнадцать лет – огневой рубеж. Ребенок выбирал себе национальность.

Если бы ребенок с этого пляжа выбрал себе другую национальность, он бы предал не только своих бабушку и дедушку. Которых не было на этом пляже. Они сгорели в нацистских печах. Он бы предал самого себя и тот самый пляж.

В других городах были пляжи. Такого не было. Поэтому там евреи легко меняли имена, фамилии, национальности. Смеялись на работе над еврейскими анекдотами, где евреи представали не в самом приглядном свете. Эти анекдоты сочиняли антисемиты. Те, кто завидовал евреям. Поделать ничего не могли, вот и завидовали. Но их было много, а евреев – мало. Вот они и кучковались на пляже летом.

Им никто не мешал отдать ребенка заниматься скрипкой или купить ему пианино. Никто не мешал проверять у малыша уроки или брать ему репетитора. Не хотели. Не нужно было. Я никогда не понимал, возвращаясь с уроков музыки на фортепиано, почему моя учительница Софья Львовна один раз, задумчиво глядя в окно, пока я мучал ее слух этюдами Черни, вдруг сказала:

– Пианино очень похоже на аккордеон. Учись, мальчик, играть. Всегда можно себя прокормить.

Она выжила в гетто и знала, что такое голод и смерть. И что игра на аккордеоне в любой стране мира всегда прокормит еврея.

Я ведь не сразу понял природу животного антисемитизма. А потом как-то раз… Им оставалось только завидовать. Результату. Потом, когда появлялись знаменитые математики, врачи, музыканты. И за каждым стояла их еврейская мама.

– Иосиф, что вы так мало пьете? – спрашивали у дяди Иосифа на какой-то нееврейской свадьбе.

– Мне завтра на работу.

– Нам всем завтра на работу, удивил…

– Да, но я хирург, а не слесарь. Вы уж меня извините.

Вечное извинение за то, что ты не такой, как все. И даже если ты попытаешься быть таким, как все: сломаешь скрипку, будешь драться с мальчишками, бить стекла или хулиганить, то все равно всегда найдется кто-то, кто напомнит. Ты не такой, как все. Ты не такой. Можешь даже не извиняться за это. Чужой.

А потом еврейский пляж переехал в Израиль. Не весь. Кладбище осталось.

Теперь те, кто прилетает из Израиля в этот город, могут повидаться с теми, кто кормил его, воспитывал его и ругал его. Хвалил его и гордился им. Это были не только родители. Вот лежит дядя Арон. А вон соседка тетя Нойма. А вот доктор Сегаль – он тебе гланды удалял. А вот… и вот… и никого уже из них нет. А в Израиле живут их правнуки, внуки, дети.

Жаль, что они так и не увидели, что такое быть евреем. Гордым, независимым, всегда с поднятой головой. Абсолютно не стесняющимся своего происхождения. А наоборот. И имена Саша, Игорь и Вадим вдруг кажутся чужими и не своими, а Шмулик или Шуламит, наоборот, звучат естественно и к месту.

Еврейский пляж и еврейское кладбище. Вот и все, что связывает тех, кто когда-то играл там в футбол, кого туда привозили родители и так завязывалась наша дружба.

После нас всего этого не будет. Но будет другое. Если успеем показать детям Аушвиц, Треблинку, Понары и угол Биржу и Жиду. Там остались все наши. Их предки. Тех свободных израильтян, наших детей и внуков. Над ними не будут и не смогут смеяться во дворе. Не получится больше никогда.

Лев КЛОЦ