Доскроллить до чатбота*

Жаль, что четверых младших оставили дома с нянями. Или, как они теперь это называют, с бэби-ситтерами. И еще пока не было второго сына. Он теперь американец, но на праздник обещал прилететь. Вместе с американскими внуком и правнуком старухи.

– Они чартером? Лоукостером? – спросила правнучка.

– Самолетом, – ответила старуха. – Из Америки самолеты летают.

– А почему они там живут? – спросил правнук.

– Мой сын там работает, – объяснила ребенку старуха.

–Там лайф-тайм круче и крутая комьюнити, – добавил его отец.

Причина всеобщего сбора была знатная: старухе вот-вот исполняется сто лет и нужно решить, как они будут отмечать такое чрезвычайное событие.

– В ресторане, – предложил зять.

– Да, есть хороший на примете. Отсюда недалеко. В трековой доступности. Его уже несколько знакомых затестило, – сказал внук.

– Что они сделали с рестораном? – не поняла старуха.

– Были они там. Им понравилось, – объяснил сын.

– Знаю я этот ресторан. Там все сильно оверпрайснуто, – заметила внучка.

– Что, передержано? Несвежее? – забеспокоилась старуха, и оба внука засмеялись.

– Нет, цены там неоправданно высокие, – объяснила дочь.

– Ну, да. А что вы хотите? Это вам не стрит-фуд. Ресторан хайповый, локация прикольная, прайс московский, – вставил старший внук.

– Ты по-русски можешь? Хотя бы для бабушки? – спросил его сын старухи.

– Пожалуйста. Вот специально для бабушки: популярный ресторан. Его везде хайпят. Ах, простите. Продвигают его, – огрызнулся внук.

– Да, народ там круто фанатеет, – подтвердил младший внук.

– Я хочу дома, – сказала старуха.

– Мама, ну здесь же нет места для всех гостей, да и сильно хлопотно это, – возразила дочка.

– Я не про эту квартиру говорю, а про дом в поселке, – ответила старуха.

– Лучше в ресторане. У нас дома будет неудобно, – отозвалась внучка.

– Это мой дом, – возразила старуха.

– Вы сами нам его предложили, – напомнил муж внучки.

– Я согласилась вам его уступить, когда моя дочь меня об этом попросила, – уточнила старуха.

Это случилось восемь лет назад, когда внучка родила двух очаровательных девчонок-близняшек и вместе с двумя старшими мальчиками у них с мужем стало четверо детей. В своей двухкомнатной квартире им повернуться было негде. Вот тогда-то дочь и предложила старухе окончательно перебраться к ним с зятем, а дом в поселке уступить семье внучки. Тем более, что после смерти мужа старуха всё равно мало живет в своем доме, а все больше гостит у детей, в основном у дочери. Зять был не слишком рад такому повороту и даже не особо это скрывал, но за свою любимую дочку порадовался, трезво рассудив, что старухе уже много лет, и она, как и все мы, тоже не вечна.

– Мы сами не справимся сделать такой юбилей. Это очень много работы. Да к тому же все гости все равно не поместятся, даже если накрыть столы и в доме, и на веранде. У нас куча друзей хочет попасть на столетний день рождения. Это такой эксклюзив, – продолжал настаивать муж внучки.

– Да, на изи почилить не получится. Нужно в ресторане, – заявили оба внука.

– Как ты сказал? Что не получится? – не поняла старуха.

– Запросто отдохнуть. Это они теперь так разговаривают. Русский с английским мешают, – объяснил зять.

– А в советской школе детей учили, что российское дворянство было плохо тем, что угнетало простой народ и было страшно далеко от него, потому что не говорило по-русски. Грамотные на французском изъяснялись, а кто попроще, так те – на смеси французского с нижегородским. Кончилось это революцией, – заметила старуха.

– Так это было сто лет назад и вообще в другой стране, – сказал старший внук.

– Не скажи. Та страна тоже Россией себя считала, правда империей: Российская империя, – проговорил зять.

– А дворяне – это дворняги так раньше назывались? И они могли разговаривать? – удивленно спросил правнук.

– Нет. Дворяне – это люди, а дворняги – собаки. Потом попросишь своего деда, он тебе подробно объяснит. Сейчас мы другой вопрос решаем, – сказал правнуку его отец.

– Мы за ресторан. Наши друзья тоже хотят посмотреть. Хотя бы гостем, хотя бы раз в жизни. Такая пруха только рандомно обламывается, – сказал старший внук, и младший согласно закивал.

– Что у вас ломается? – забеспокоилась старуха.

– Он говорит, что такое событие редко кому выпадает. Хотя бы посмотреть, – перевел с современного на русский его отец.

– «По улицам слона водили. Как видно, напоказ. Известно, что слоны в диковинку у нас. А за слоном толпа зевак ходила». Это из басни Крылова. Мы с дедом учили, – ляпнула правнучка, и ее отец метнул на нее негодующий взгляд.

– Я вам не слон. Это мой день рождения, и я приглашаю на него только вас. Мою семью в мой дом. А угощение можно купить, – отрезала старуха.

***

Через неделю семья в полном составе сидела за столом в доме старухи: двое сыновей с женами, дочь с мужем, трое внуков с женами, внучка с мужем, семеро правнуков.  Старуха победно оглядывала свою рать – двадцать один человек. С ней вместе двадцать два. «Были бы сейчас живы муж и Боцманша – были бы совсем все в сборе. Да если бы не Боцманша, не было бы у меня ни семьи, ни дома. И праздника этого не было бы», – думала старуха.

За столом шел оживлённый разговор. Молодежь активно обсуждала что-то свое на своем языке. Компы, гаджеты, мобилы, девайсы и другие малопонятные слова витали вокруг старухи. Кое-кто из внуков положил свой мобильный телефон рядом с тарелкой – одна рука держит вилку, а вторая елозит по экрану. Американский сын нахвалил какую-то «аппликацию», потом достал из кармана свой телефон, что-то показал в нем, и все внуки уткнулись в свои, периодически обмениваясь репликами и заглядывая друг к другу. У американского внука в ухе старуха заметила какой-то светло-салатовый шарик с ножкой. Внук положил рядом с собой небольшую плоскую коробочку, периодически раскрывал ее как книжку, что-там читал, потом писал и закрывал, чтобы вскоре опять открыть.

– У тебя со слухом плохо? – обеспокоено спросила старуха.

– Все окей, гренни, – рассмеялся тот. – Это мессенджер. Сейчас нью-йоркская биржа открыта. Я обмениваюсь сообщениями в интернете через компьютерную программу.

Правнуки рассказывали своему американскому сверстнику о том, как они летали в Европу лоукостером, гейтили в аэропортах, тестили румы в отелях и войсили в мессенджерах.

Старуха прислушивалась к разговору, старалась понять, с трудом продиралась через баррикады новых слов. Какие-то из них казались ей обрусевшими английскими, какие-то звучали по-русски, но по смыслу никак не вязались со стоявшими рядом, а какие-то совсем были не похожи ни на что ей знакомое. Довольно быстро она устала.

«Ладно, не понимаю, ну и не важно, – смирилась старуха. – Это их время, мое уже ушло. Зато счастье смотреть как сидит большая семья, все живы, все сыты, увлечены общими разговорами и понимают друг друга».

– Доскроллить прямо колесиком до конца, до чатбота и спросить ИИ. Справишься, – сказал внук правнуку на их языке.

«Бот – это похоже на английское «boat – лодка», – думала старуха, пытаясь разобраться в услышанном. – А чат? Нет, наверное, не расслышала. Не «чат», а «чуд». Я же действительно теперь хуже слышу. Врач сказал, это возрастное. «Чуд-лодка» в смысле «чудо-лодка» с колесиком. В наше время колесные пароходы были, а сейчас, значит, лодки. А «доскроллить»? Ну это теперь понятно – докрутить колесо до конца и там спросить ИИ. То есть он там сидит и ждет, что его спросят. А кто это? И что значит «до конца»? До конца чего? У колеса же нет конца. Тогда остается «до конца плаванья».

– Вы куда это ребенка одного отпускаете? – встрепенулась старуха.

– Мама, никто никуда не собирается. Все сидят здесь, – успокоила ее дочка.

Старуха затихла, но мысли продолжили будоражить ее растревоженный ум. Может быть ИИ – это проводник или лоцман в конечной точке плаванья? Как Харон с его лодкой в мифах Древней Греции. Любимая книжка детства была. Подарок отца.

«Вот и мне скоро предстоит доскроллить до конца, – думала старуха. – Нет, конечно не с Хароном. Это же просто древняя языческая сказка. Ну и точно не с ИИ, раз живые запросто с ним общаются. Но что-то должно быть там, куда все доскролливают в конце концов. Вот придет и мой черед узнать, что это и как оно называется».

– Вы тут продолжайте без меня, а я, пожалуй, пойду прилягу, – сказала старуха, вставая из-за стола.

– Я постелила тебе на диване в кабинете деда. Больше негде. Мы в спальне, дети – в двух детских. А кабинетом мы почти не пользуемся. Там почти все так и осталось. Тебе будет удобно, – сказала внучка.

– Да, диван там хороший, – согласилась старуха.

– Правда там сейчас только верхний свет. Бра над диваном испортилось. Все как-то починить руки не доходят. А настольную лампу мы в детскую забрали. Детям уроки делать нужно, – предупредила внучка.

– Верхнего света тоже нет. Там в люстре лампочка перегорела. Вчера. Я завтра куплю и поставлю. А сегодня можно свет в коридоре оставить и дверь не закрывать, – сказал муж внучки.

– Я тебе мой мобильник дам. В нем есть аппликация «фонарик». Это очень просто. Я тебя научу, – предложила правнучка.

– Не нужны мне ваши аппликации. Я этот дом наизусть наощупь знаю, – отказалась старуха и встала из-за стола.

– Я провожу тебя, мама, – предложила дочка.

– Не нужно, я не заблужусь, – отрезала старуха.

Она уверенно прошла по полутемному коридору, вполне довольствуясь слабым отсветом, доходящим сюда из гостиной, и остановилась у открытой двери на веранду, раздумывая не выйти ли в сад.

Дальний угол веранды был слабо освещён садовым фонарем. Там, кажется, кто-то сидел и разговаривал. Старуха присмотрелась и прислушалась. Жены внуков. Курят и чешут языки.

– Я думала, будет интересно. В фейсбук поставила, что иду на столетие. Кучу лайков получила. Теперь фотки ждут. А здесь обычные семейные посиделки. Скукота. Ставить нечего – захейтят в комментах. Не поставить – тоже капец. Даже скроллить страшно. Зачем пришла? Можно было не приходить, – сказала жена младшего внука.

– Нельзя было. Ноблес оближ, – возразила ей жена старшего внука.

– Что ты сказала? Кто кого облизывает? – не поняла жена младшего.

– Я сказала: положение обязывает. Это французский, – объяснила жена старшего.

– Зачем тебе французский? Сейчас же все на инглиш шпрехают, – удивилась жена младшего внука.

– Это не английский. Это новояз от безграмотности. Русского родного по-настоящему не знают, красоты его и богатства не чувствуют. Не все, конечно, но молодежь особенно, – с горечью сказала жена старшего внука.

– А ты, значит, самая грамотная. Поэтому что ли тебя спичрайтером взяли? – ехидно спросила жена младшего внука.

– И поэтому тоже, – с достоинством ответила жена старшего.

– Ну, а с фейсбуком что мне делать? – спросила жена младшего внука.

– Искусственный интеллект попроси. Он тебе что хочешь нарисует.

– Видно будет, что это он.

– Тогда возьми что-нибудь прикольное из интернета, что-то свое из прежнего и пару видосов сделай здесь. Сваргань вместе в фотошопе. Там много фичей, – предложила жена старшего внука.

– Ну не знаю. А если крынжово получится? – неуверенно протянула жена младшего.

– Напишешь, что порофлить захотелось, – предложила ей жена старшего. – И не бойся. Всегда есть кто-то, кто лайкает, кто хейтит, а кто фанатеет от одного и того же контента.

Тихо ступая, старуха прошла по краю веранды и вышла в сад. За эти восемь лет ее отсутствия сад сильно изменился. Сейчас он выглядел заросшим и неухоженным: тропинки усыпаны опавшей осенней листвой, кусты не стрижены, у старой яблони сломана ветка и едва держится на лоскутке коры.

Полная луна выплыла из облаков. Старуха зашла за угол дома и села на любимую скамейку под огромным кустом черноплодной рябины. За эти годы он стал еще больше. Просто настоящее дерево. Она и раньше называла его деревом, а муж каждый раз поправлял ее, ведь ботаники считают черноплодку кустарником.  Военврач-хирург, он во всем был за точные и правильные формулировки.

«Боцманша тоже любила здесь сидеть. И осенью собирать со мной рябину. Ее всегда тут полно было. Ставили наливку, перетирали с сахаром на зиму. Живые витамины и давление хорошо снижает», – думала старуха.

– Мама, где ты? – прервал ее воспоминания взволнованный голос дочери.

– Здесь, на скамейке, – ответила старуха и через минуту увидела встревоженную дочь.

– Я зашла сказать тебе «спокойной ночи», а в комнате тебя нет. Что случилось? – озабоченно спросила дочь, присаживаяcь рядом на скамейку.

– Все в порядке. Просто захотелось на воздух. Подышать, – объяснилась старуха. – Ты Боцманшу помнишь?

– Смутно. Отрывочно. Я же самая младшая из детей, – покачала головой дочка. – А почему ее так называли? У нее же наверняка нормальное имя было.

– Было, но никто не знал. Она сама всегда Боцманшей представлялась. Узнали, только когда хоронили. Обычное какое-то имя. Поверишь, я его сейчас уже даже не помню. Не было оно в ходу. Только на похоронах-то и прозвучало, – сказала старуха.

Она замолчала, видимо, уйдя в воспоминания, потом встрепенулась и продолжила:

– Вдовой боцмана она была. Из Одессы. Одна из всей семьи в войну выжила. Муж на минном тральщике подорвался. Оба сына-летчика на фронте погибли. А она всю оккупацию Одессы в партизанском отряде прослужила. В катакомбах прятались, оттуда на задания в город выходили. На ее глазах румыны расстреляли родителей и сестру. Прямо на улице. После войны она сюда приехала. Завхозом в госпиталь летчиков устроилась. Не могла в родном городе оставаться. Знаешь, я когда на нее смотрела, всегда думала, что это с нее Катаев писал торговку с одесского привоза. Ну ту, что в «Белеет парус одинокий» бычками торговала. Помнишь? Ты же читала в детстве.

– Помню, что-то такое читала. Помню, что именно ты мне это подсунула. Я так и не поняла, почему этот парус одинокий. А потом ты притащила еще что-то типа продолжения. Там как раз про войну и катакомбы было, – вспомнила дочка.

– «За власть Советов» это называлось. Тоже Катаева, – подсказала старуха.

– Может быть, – вяло согласилась дочка.

«Ну да, для них это просто еще один литературный опус, не особо интересный, а для нас и тех, кто постарше, это была реальная жизнь», – горько думала старуха.

– Давай пойдем в дом. Сыро здесь уже. Я тебя уложу, – предложила дочка.

– Время нас местами поменяло. Раньше я тебя укладывала, – рассмеялась старуха.

***

В комнате действительно не было света. И стенные часы стояли.

– Наверное, батарейку поменять надо. Сейчас спрошу новую, – засуетилась дочка.

– Не нужно. Иди уже и дверь в коридор за собой закрой. Луна полная в окно светит. Мне хватит, – сказала старуха.

Почти наощупь она удобно устроилась на диване. Постепенно глаза привыкли к темноте, и начали проступать очертания предметов. Старуха помнила здесь каждую вещь. В этот дом, в каждый его уголок она вложила душу. Эта комната мужа была последней из оборудованных в доме. Сюда, а не в спальню, он, врач-хирург, возвращался после ночных дежурств и срочных ночных вызовов. Не хотел будить жену. Думал, что она спит. Настоял на этом отдельном диване в отдельной комнате. Но она не могла заснуть, не убедившись, что он благополучно вернулся. Лежала в спальне, прислушивалась к звукам на улице и в доме, ждала характерного хлопка входной двери. Эта тревога, охватившая ее еще в детстве, когда чужие люди ночью навсегда увезли ее отца в черном воронке, осталась с ней на всю жизнь. А потом была война. Мама умерла в эвакуации.

Внезапно налетевший порыв ветра закачал большой куст за окном и оторвал старуху от воспоминаний. От закрытой двери отделилась знакомая фигура мужа и направилась к креслу.

– Ты вернулся, Борис? – спросила старуха в темноту.

– Да, Катя. Я посижу тут. Все в порядке. Спи, – отозвался родной голос мужа.

– Я к тебе, – сказала ему старуха и забралась в кресло.

Удивительно, сейчас ей было просторно с ним вдвоем в одном кресле, а раньше было тесно, и она так сидеть не любила.

– Я Боцманшу все чаще вспоминать стала, – сказала старуха мужу.

– Да, если бы не она, ничего бы у нас с тобой не вышло. Я бы тебя просто не нашел, – отозвался тот.

– А ты разве меня искал? Мы же с тобой случайно увидели друг друга на первомайской демонстрации. При чем тут Боцманша? – удивилась старуха. – Или ты что-то мне не рассказал?

– Да, Катя. Не успел за шестьдесят два года, – пошутил старик. – Могу сейчас, если хочешь.

Ветер за окном стих, как будто тоже приготовился слушать.

– Я тогда после войны совсем один остался. Отец на фронте погиб, а всех остальных в гетто замучили – маму, сестру и бабушек с дедушками с обеих сторон. Это ты знаешь, – начал муж. – А я за четыре фронтовых года, да и после, ничего, кроме боли, крови и страданий раненых, не видел. Жил при госпиталях, весь в работу ушел. Не хотел больше ничего знать. Слишком больно было вспоминать, какой нормальная жизнь бывает. А в сорок седьмом меня в этот поселок перевели, в госпиталь летчиков. Дали жилье – пустую каморку в подвале хирургического корпуса. Я пошел к завхозу просить кровать, матрас и подушку. Так мы с Боцманшей познакомились. Колоритная старуха была: весомая такая, на язык острая, житейски мудрая и деятельная. На все свое мнение имела. Со всеми на «ты» без разбора чинов. И сильная – поступала, как считала правильным. Как будто прямо из одесских рассказов Бабеля вышла. Я даже не удивился, когда узнал, что до войны она на одесском привозе торговала.

– Надежно было рядом с ней. Казалось, все она знает, все может, в себе уверена и неуязвима. Мне и подругой стала, и бабкой. Я только через много лет поняла, что одиночеством она мучилась. К людям тянулась, – задумчиво произнесла старуха.

– Она нормальной жизни хотела. И еще понять, зачем из всей родни и друзей Всевышний только ее одну в живых оставил, – сказал муж. – Мы о многом тогда с ней переговорили. Она тоже при госпитале жила. Не спалось ей по ночам, вот и приходила ко мне на дежурства чаю попить и душу согреть.

Так мы с ней всю зиму и весну проговорили. Подружились. А перед майскими праздниками она заявила, что мне жениться нужно. Я просто опешил. Зачем? Я только-только боль свою душевную придавить сумел. Кажется, отпускать немного начало. А она говорит, столько народу нашего в войну погибло, целые семьи и общины пропали. Вот долг живых теперь –детей нарожать и народ сохранить, чтоб выжил он. Для этого, мол, Всевышний нас отрядил – оставил по одному то здесь, то там. Скоро майская демонстрация будет, вся молодежь выйдет – вот иди и высмотри себе жену. Я сказал ей: «Нет».

Утром первого мая я суточное дежурство сдал, тяжелая смена выпала, спать пошел. Через два часа она ко мне в каморку явилась, разбудила и белую рубашку мне суёт. Смотри, какую я тебе нагладила. Гляжу я на эту рубашку и вдруг понимаю, что отец мой покойный такую на шабат одевал. С запонками. А Боцманша достает из кармана запонки и протягивает мне. Не такие как у отца были, но все равно – из той жизни они. Мирной предвоенной.

С меня сон моментально слетел, а из подсознания поперло все, от чего я столько лет с таким трудом убегал. Как лавиной меня накрыло. И поплыло перед глазами как мама в пятницу утром халы пекла, белые рубашки нам с отцом гладила, а себе и сестре – нарядные платья. Потом все вместе в баню: я с отцом в мужское отделение, мама с сестренкой – в женское. Оттуда мы втроем домой, а мама к парикмахеру прическу делать. А вечером – стол посреди комнаты, скатерть белая, свечи горят, свежие халы видом своим и запахом дурманят, вкусности всякие, родные и друзья родителей к нам в гости приходят. Все нарядные и улыбаются. Отец меня с сестрой обнимает, по голове гладит и говорит, что мы умные, сильные, и все у нас будет хорошо. А потом застолье, и дед так красиво поет.

«Примерь», – слышу я голос Боцманши и чувствую, как приятно тонкая ткань облегает тело.

И тут эта манипуляторша говорит:

– Демонстрация скоро закончится. Достанется нам от партийного секретаря за преднамеренный прогул.

Меня как током тряхнуло – «достанется» не то слово. Выговор с занесением в личное дело точно схлопочу. А могут такое раздуть, что совсем конец всему будет. Секретарь же партийную карьеру делает. И я как стоял в этой рубашке, так и побежал на демонстрацию. «Бегом побежал», как говорят в Одессе.

– А я любила на демонстрации ходить, – сказала старуха. – Плохо мне в ту пору было. А как еще могло быть сироте нищей послевоенной? А на демонстрации весело, музыка играет, праздник вокруг, и радостнее на душе становится. Светлее. Хочется мечтать, что все наладится.

Как-то ко мне старуха подошла, Боцманшей назвалась, сказала зайти к ней в госпиталь, спросить завхоза. Я пошла, думала подработку предложит. Не хватало мне заводской зарплаты. А она мне сказала: «Мало нас после войны осталось. У каждого кто-то погиб, а то и все. Теперь мы, бабы оставшиеся, рожать должны. Я уже не могу – поздно мне. А ты должна хотя бы трех в этот мир привести: за себя, за мужа и за того, кого убили бездетным. Сможешь больше – давай сколько сможешь. Всех поднимем. Я помогу. Обещаю. Замуж тебе надо».

Замуж я, конечно, хотела, даже очень. Да вот кто ж меня такую взял бы. Война женихов поубивала, невест везде избыток. Вокруг меня девки местные – красивые, статные, в своих избах, с хозяйством – и то себе мужа найти не могут. А я – пришлая, всем чужая, толстушка, рыжие волосы мелким бесом. К тому же бездомная. Мне даже койку в заводском общежитии не дали, потому как отец у меня репрессированный. Мне секретарь парткома прямым тестом сказал: «Нет у меня жилья для жидов и врагов народа. Фронтовикам не хватает». Бабка одна мне угол в своей избе сдала – койка за занавеской и деревянный ящик как стол и шкаф одновременно. Почти вся моя зарплата за это жилье уходила, лишь немного оставалось на еду и шабатние свечи. Из приданного только два платья: одно на мне, второе в стирке, да еще есть шаль на шабат и ватник с валенками на зиму.

Я все так Боцманше и сказала. А она мне строго так, как двоечнице нерадивой: «Ты глупости эти из головы выкинь. Дома не сиди, а ходи там, где молодежь. Мужа себе высматривай. Такого, от которого тебе детей захочется».  Я тогда обиделась на нее. Почему глупости? Это же серьезные обстоятельства. Да и куда я пойду? Что я в этом поселке не знаю?

Старуха замолчала.

– Меня ты не знала. А я тебя, – ответил муж. – Мы по разным дорогам ходили. Я в госпитале, ты – завод-магазин-дом, – ответил муж. – А на той демонстрации я партсекретаря высматривал. Присутствие свое доказать. Весь в этом поиске был. Вдруг слышу злой такой окрик: «Что стоишь, рыжая? Шаг сбиваешь. Давай вперед». Я от неожиданности подумал, что это мне. Даже сразу не сообразил, что я не рыжий, а тем более – не рыжая. Очнулся, вижу: стоит девушка и на меня смотрит, а мужик сзади ей в спину кулаком тычет. Волосы у девушки рыжеватые и как будто гофрированные. У моей сестры такие были. Наша бабушка ей говорила: «Женщины перманент у парикмахера делают. А у тебя свой. Настоящий». Вот, думаю, сестра моя сейчас вот такой девушкой могла стать, если бы выжила тогда в том проклятом гетто.

– Я на рубашку твою загляделась. Воспоминания нахлынули. Даже остановилась от боли. У отца моего покойного такая была – отстроченная планка и два нагрудных кармана с фигурными клапанами. И тоже белая. Любил он ее очень. Только на шабат одевал. Эту рубашку ему брат-портной в подарок сшил. Сказал, что по западной моде, что он на вещевом рынке контрабандный товар видел и фасон запомнил. Когда чекисты отца забрали, мама эту рубашку перед каждым шабатом наглаживала. Отца ждала. Держалась за эту рубашку как за соломинку. В эвакуацию с собой забрала и в пятницу вечером на стул вешала. Эта рубашка стала последним, что мама на еду поменяла. Не могла она с ней расстаться. Все надеялась. Но настал момент, когда пришлось отдать ее за кастрюлю квашенной капусты. Чтоб от цинги спастись. Я тогда спросила: «Мама, как же мы теперь будем?» А она говорит: «Эта рубашка осталась с нами навсегда. Закрой глаза, ты же видишь ее на стуле». Я закрыла глаза и да, вижу. Мама говорит: «Замуж выйдешь, будешь мужу и сыновьям рубашки гладить». Я тогда промолчала. Не могла поверить, что так будет. Несокрушимой казалась эта стена вечного голода, холода и нищеты. Мама свечи резала на маленькие кусочки, чтобы одной на несколько шабатов хватило.

– Я после той демонстрации всю ночь заснуть не мог, – продолжил муж. – Ворочался, о тебе думал: кто ты, откуда, есть ли у тебя семья, спишь ты сейчас дома или в ночную смену на работу вышла. Хотелось поговорить с тобой, познакомиться. Наконец, на рассвете задремал. И сквозь сон слышу, что какой-то голос, как будто мамин, говорит мне: «Наша девочка… Наша».

Старики замолчали. Луна спряталась за облако. Вдалеке у садовой калитки погас фонарь. Наверное, его выключили, погрузив сад в полную темноту.

– Знаешь, когда ты о свадьбе заговорил, я испугалась, – вспомнила старуха. – С тех пор как отца забрали, боялась к себе внимание привлекать. Да и что это за невеста, которой выйти к гостям не в чем. Я Боцманше так и сказала. А она мне: «Замуж будешь выходить в таком подвенечном платье, что весь поселок иззавидуется. Эти телки пышногрудые да с комсомольской биографией зеленым кипятком писать будут. Узлом у тебя в ногах завязываться за это платье себе на свадьбу».

– Да, Боцманша смачно выражалась. Я потом жалел, что не записывал за ней. А тебя – красавицу, идущую мне навстречу, – я навсегда запомнил. Как фотография у меня в памяти отпечаталась, – заметил муж.

– Я это платье больше никогда никому не давала. Так и провисело оно в шкафу.

– Помню. Я много раз просил тебя отдать его или продать. Мешало оно мне в шкафу. Все казалось, что ты бережешь на случай, если опять понадобится. Очень боялся я тебя потерять.

– Да, берегла я его. Да, про следующую свадьбу думала. Только не свою, а дочери нашей.

– Не помню я ее в этом платье.

– А она его не одела. Даже примерить отказалась. Сказала, что старомодное, что подруги засмеют и перед гостями стыдно. Вот тогда я впервые поняла, что ушло наше время. Платье, за которое золотые невесты тогда у меня в ногах валялись, на коленях стояли, моей дочери одеть стыдно.

– Знаешь, Катя, я об ушедшем времени много размышлял тогда в 53-ем, в тюрьме. Разное передумал и перечувствовал. Даже открыл для себя новую единицу отсчета времени – от допроса до допроса, – сказал старик.

–Тебя били? – глухо спросила старуха.

– Всего два раза. Больше просто не успели. На мое счастье, жена секретаря обкома заболела, – ответил муж, помолчав. – Вообще то, она давно страдала. Камни в желчном пузыре. Я ее несколько лет наблюдал. Оперировать нужно было, а она боялась и все откладывала. А тут ее такой приступ схватил, что боль пересилила страх. Она меня требует, все-таки лучший хирург области, а я в тюрьме.

–Ты тогда пропал без вести. Как я тогда это пережила, до сих пор не понимаю. Чудом, наверное, – проговорила старуха. – Я через двое суток, когда ты с дежурства не вернулся, в госпиталь бросилась. А там от меня люди отворачиваются и отмалчиваются. Я к завотделением – кабинет заперт, к главврачу – секретарша не пускает. И тут я поняла – забрали. Как отца. У меня затылок так заломило, что все поплыло перед глазами. Я живот руками обхватила и аккуратно, спиной по стенке, сползла на пол – только бы малыша сберечь.

– Ты мне ничего не рассказывала, – сказал муж.

– Да, не хотела. Я всю жизнь боялась, что тебя отнимут. Только рубашка на стуле, как от отца, останется. А тут это «дело врачей». Все как с ума посходили – везде врачей-отравителей ищут. А ты – врач, – объяснила старуха.

– Я искал способы тебя известить, успокоить. Очень боялся за вас обоих – тебя и малыша. Первый триместр беременности всегда опасный. Но никак не смог, ни из тюрьмы, ни из больницы, – сказал муж.

– Из какой больницы? – не поняла старуха.

– Меня сначала в тюрьме держали, допрашивали, во вредительстве обвиняли. А потом вдруг приехал за мной нарочный, мол, жену партийного секретаря нужно оперировать. Меня она требует. А я к тому времени уже на ногах едва держался. Начальник тюрьмы сам в камеру зашел, критически так посмотрел на меня и распорядился: «Этого больше не бить, накормить и дать поспать три часа, затем вымыть и отправить в областную больницу».

– Как же ты выдержал? – голос старухи дрогнул.

– Как оперировал не помню. Наверное, руки все сами делали, а опыт подсказывал. Помню, что высокий стул мне поставили, а операционный стол в нижней позиции закрепили, чтоб я сидя работать мог. Не выстоял бы я на ногах как обычно.

– А потом? – тихо спросила старуха.

– А потом меня закрыли в больнице, чтобы я послеоперационное лечение вел, а после этого – еще и реабилитационное, – ответил муж. – Я просил их связаться с тобой, успокоить. Они отвечали: «Арестованным не положено». Я от отчаяния мысленно с тобой разговаривать начал, думал, а вдруг телепатия действительно существует, вдруг ты меня услышишь.

– Нет никакой телепатии. Не дошло до меня, – прервала его старуха. – А вот Боцманша кое-что разузнала. Ты же знаешь, она умела к людям подойти, когда ей надо было. Мне временами казалось, что ведьма она. А иначе почему такая всеведущая и всемогущая? Хотя, на наше счастье, добрая. Пришла она ко мне, сказала, что вызвали тебя куда-то к большому начальству, там сложный случай, а ты – лучший врач в области. Не сообщил мне, потому как не успел. Прямо с дежурства спешно забрали. Сколько ты там задержишься – неизвестно. Связи нет, потому как дело секретное – начальство высокое, а случай очень сложный. Нужно ждать.

– Ты тогда успокоилась? Хоть немного? – спросил муж.

– Не очень-то я ей поверила. Я же видела, как от меня в госпитале отворачивались. Но уцепилась за ее слова, приказала себе выжить и ребенка сохранить. Укрепила меня эта ведьма. А потом «дело врачей» вроде бы прикрыли. Надежда появилась. Дождалась я тебя, – ответила старуха.

– Выпустили меня, но выезжать из области запретили. Секретарь обкома вместо «спасибо за жену» сказал мне: «Работай пока, а если опять заметут, скажешь, чтоб мне позвонили».

Старики помолчали.

– А Боцманша вовсе не ведьма была, – продолжил старик после паузы. – Праведница она, хоть и неправедными путями ходила. Всевышний ее оправдал. Ты вспомни, она же умерла в субботу, скоропостижно, во сне, в своей постели.

– Да, это похоже на знак, – согласилась старуха.

Старики затихли. За оградой сада проехала машина, ненадолго вспугнув фарами темноту ночи.

– А почему ты про неправедные пути сказал? Это о чем? – спросила старуха.

– Помнишь, после ее смерти новый завхоз пришел, и начались перебои с лекарствами, а потом аудиторская проверка нагрянула? Вот тогда-то и выяснилось, что многое госпиталь получал незаконно.

– Проверку помню. Тогда и госпиталь перетрясли, и даже поселок. Похоже, они сами не знали, что ищут. Ко мне пришли, документы на дом спрашивали, – вспомнила старуха.

– Ты мне не говорила, что они сюда приходили, – удивился старик.

– А зачем тебя попусту волновать? Тебе в госпитале хватает. А документы у меня все в порядке, за все годы, прямо от постройки дома каждая квитанция на месте. Боцманша велела все собирать и хранить всю жизнь. И еще со всех счетов и квитанций за строительство сделать копии, заверить у нотариуса и спрятать отдельно. Я тогда не поняла зачем. А она мне строго так: «Жизнь всегда найдет, чем накрыть. Старайся быть начеку и иметь запасной выход».

– Так вот, эти аудиторы что-то накопали, даже следователь приходил, – продолжил старик. – Поговаривали, что Боцманша с криминальными авторитетами зналась, контрабандой спекулировала, самогон варила. Через эти свои связи доставала дефицит для госпиталя. Я-то удивлялся, почему другие больницы кое-как перебиваются, а у нас всегда всё есть: и инструментарий весь, и все нужные лекарства, и даже антибиотики без ограничений. Естественно, что госпиталь держал первое место по показателям излечения. Боцманша объясняла, что государство о летчиках отдельно заботится. Я не очень-то ей верил, у нас же рядовой госпиталь, не для высшего командования. Это ей и сказал. А она зло так мне: «Не твое дело. Ты врач? Ты людей лечи. Я завхоз – я хозяйство обеспечиваю».

Старики опять замолчали. Каждый думал о своем. Дом спал.

– Борис, я устала от одиночества, – пожаловалась старуха. – Дочка заботится, только вот похоже, что не столько из любви, сколько из чувства долга. Дети выросли. Внукам и правнукам я не нужна. У них свой мир, другие понятия и потребности. Компьютеры и мобильные телефоны стали частью их организмов. Жизненно важной. Они даже язык себе придумали свой. Это не моя жизнь. Из наших друзей и знакомых тоже уже никого не осталось. Доскроллили они до своих чудо-лодок. Зачем я одна?

– Катя, я с тобой, – напомнил муж.

– Да, я счастлива, что ты вернулся. Так плохо было без тебя все эти годы, – призналась старуха.

– Сейчас все хорошо, правда? – спросил он. И она согласно улыбнулась.

***

Эта улыбка еще была заметна на ее губах, когда утром дочка, обеспокоенная тем, что мама сегодня необычно долго спит, нашла ее бездыханной, причем почему-то не на диване, а в кресле у окна.

– Я же говорил, что нужно было делать в ресторане, а не здесь. Этот дом убил ее воспоминаниями, – сказал зять.

– Она так хотела, – возразила ему дочь старухи.

– Она умерла в своем доме, среди родных, на сто первом году жизни. Скоропостижно, во сне, с улыбкой. Это смерть праведницы, – сказал старший сын на похоронах.

 

*Скроллить – прокручивать или пролистывать содержимое на экране компьютера, чтобы просмотреть всю информацию, не помещающуюся в окне целиком. Скроллят колесиком мыши или пальцами по сенсорному экрану.

Чатбот – компьютерное приложение для ответов на типовые вопросы, имитирующее общение с человеком. Как правило располагается в конце, внизу страницы.

ИИ – искусственный интеллект.

(из современного сленга компьютерных пользователей)

Ирина Лир-Лави