Что я сделала не так?

Первый ее муж в самом начале 90-х оказался случайной жертвой криминальной разборки. Его «Жигули», ехавшие за нужной бандитам машиной, обстреляли то ли по ошибке, то ли на всякий случай. В 30 лет она стала вдовой, детей не было. Через пару недель после похорон я уехала в Израиль, и на 10 лет мы потеряли друг друга из виду.

А в начале 2000-х вдруг встретились случайно в Тель-Авиве на концерте. Обрадовались, поговорили. Она рассказала, что долго не могла забыть мужа, была в депрессии, но все-таки справилась, вышла замуж второй раз за человека сильно старше, университетского профессора. Родила сына. Второй муж на шестом десятке оказался не готов к плачам, пеленкам, болезням и быстренько уехал преподавать за границу, благородно переписав на нее с сыном свою квартиру. Она не расстроилась – у нее остался ребенок, и этого было достаточно. Вместе с двухлетним сыном и родителям она приехала в Израиль и вот, обустраивается.

Мы обменялись телефонами, но встречались по-прежнему редко и случайно, большей частью спотыкаясь друг о друга на классических концертах. У нее все было хорошо, сын рос, она рассказывала с восторгом, какой он умный и красивый, как его хвалят в садике. Потом он пошел в школу, умный, послушный еврейский мальчик, в школе его тоже хвалили. Иногда при встрече она показывала фотографии: красивый парень, синеглазый, блондинистый – в папу – то стоял на фоне Альп, то сидел рядом с мамой в ресторане, то играл на крутом компьютере в крутую игру. Такой типичный благополучный израильский мальчик, сын типичной еврейской мамы.

Потом пришла ему пора идти в армию. Разрешение идти в боевые войска она ему не подписала, да он и не особо рвался, он хотел служить в разведке, в каком-то суперсекретном месте, для чего учил в школе кроме английского и французского еще и арабский. В суперсекретное место его не взяли, он обиделся и сказал, что тогда в армию не пойдет вообще. Каким образом ему, точнее, его маме это удалось, остается только догадываться.

Тут как раз началась корона, и год с лишним он просидел дома. Когда мы очередной раз споткнулись друг о друга на станции поезда, я спросила, не занимается ли он какой-нибудь волонтерской деятельностью. Без всякой задней мысли спросила, многие молодые люди занимались, как повод и способ выйти из дома. «Какой? Зачем?» – удивленно спросила мать. Я сменила тему.

Потом мальчик решил, что учиться он хочет в Америке. Решение расстаться с сыном маме далось тяжело, но мысль о том, что он будет учиться в университете Лиги Плюща, пересилила все страхи и она его отпустила. Скучала ужасно. Он тоже скучал. Первые полгода звонил каждый день. Потом стал звонить все реже и реже, большей частью, когда нуждался в деньгах. Мать – зубной врач с большой практикой – исправно его деньгами снабжала. В Израиль он не ездил, не приехал даже на похороны дедушки – у него была сессия. Мать ездила к нему, они брали машину, колесили по Америке, возвращалась она совершенно счастливая.

В начале второго курса, осенью 2023 года он звонить перестал вообще. Она начала названивать ему сама. Отвечал он неохотно, через раз, потом сказал, что лучше бы она ему не звонила, потому что звонки из Израиля на кампусе не приветствуются. Встревоженная мать попыталась понять, кем не приветствуются, кто вообще может знать, когда и откуда ему звонят, что это за ерунда. Он пробормотал что-то невразумительное и отвечать на ее звонки перестал вообще. Пару месяцев она следила за ним в Инстаграме и в Фейсбуке. Потом он снес все свои социальные сети. Тогда мать взяла билет и полетела в Штаты.

Как она его нашла и где подкараулила, это отдельный рассказ. Но нашла и подкараулила – еврейская же мама. Он увел ее на другой конец города, как можно дальше от кампуса, завел в какой-то парк, усадил на скамейку и сказал, что он очень благодарен ей за все, что она для него сделала, но общаться им больше нельзя, потому что он больше не желает иметь с Израилем ничего общего, что этот расистский колониальный режим ему отвратителен и должен быть уничтожен.

– А как же мы с бабушкой? – спросила она. – Нас тоже нужно уничтожить?

Он не ответил.

Я увидела ее через неделю после возвращения из Америки. Она стояла на краю перрона и вид у нее был такой, что я первым делом оттащила ее от края и только потом начала расспрашивать.

– Я подала на гринкард, – сказала она в конце длинного рассказа.

– А мама? – спросила я, помня, что есть еще 89-летняя мама.

– Маму отдам в дом престарелых, – ответила она, не глядя на меня.

Зная за собой склонность судить, где надо и где не надо, я промолчала. Подошел поезд, мы зашли в вагон, нам нужно было в одну сторону.

– Как ты думаешь, – вдруг спросила она, – что я сделала не так? Что я ему не дала?

Было это примерно год назад. Весь этот год, со всеми его тревогами и войнами, я пытаюсь найти ответ на этот вопрос.

О. Кромер