Анализы трупа

Меня везли на кресле по коридорам областной больницы…

– Куда? – спросила одна медсестра другую. – Может, не в отдельную, может, в общую?

Я заволновалась.

– Почему же в общую, если есть воз­можность в отдельную?

Сестры посмотрели на меня с таким ис­кренним сочувствием, что я несказанно удивилась. Это потом я узнала, что в отдельную палату переводили умираю­щих, чтобы их не видели остальные.

– Врач сказала в отдельную, – повтори­ла медсестра.

Я успокоилась.

А когда очутилась на кровати, ощутила полное умиротворение уже только от того, что никуда не надо идти, что я уже никому ничего не должна, и вся ответ­ственность моя сошла на нет.

Я ощущала странную отстраненность от окружающего мира, и мне было абсо­лютно все равно, что в нем происходит. Меня ничего и никто не интересовал. Я обрела право на отдых. И это было хо­рошо. Я осталась наедине с собой, со своей душой, со своей жизнью. Только Я и Я. Ушли проблемы, ушла суета и важ­ные вопросы. Вся эта беготня за сиюми­нутным показалась настолько мелкой по сравнению с Вечностью, с Жизнью и Смертью, с тем неизведанным, что ждет там, за небытием.

И тогда забурлила вокруг настоящая Жизнь! Оказывается, это так здорово: пение птиц по утрам, солнечный луч, ползущий по стене над кроватью, зо­лотистые листья дерева, машущего мне в окно, глубинно-синее осеннее небо, шумы просыпающегося города – сигна­лы машин, спешащее цоканье каблуч­ков по асфальту, шуршание падающих листьев.

Господи, как замечательна Жизнь! И я только сейчас это поняла.

– Ну и пусть, — сказала я себе. – Но ведь поняла же. И у тебя есть еще пара дней, чтобы насладиться ею и полюбить ее всем сердцем.

Охватившее меня ощущение свободы и счастья требовало выхода, и я обра­тилась к Богу, ведь он был ко мне уже ближе всех.

– Господи! – радовалась я. – Спасибо тебе за то, что ты дал мне возможность понять, как прекрасна Жизнь, и полю­бить ее. Пусть перед смертью, но я узна­ла, как замечательно жить!

Меня заполняло состояние спокойно­го счастья, умиротворения, свободы и звенящей высоты одновременно. Мир звенел и переливался золотым светом божественной Любви. Я ощущала эти мощные волны ее энергии.

Казалось, Любовь стала плотной и в то же время мягкой и прозрачной, как океанская волна. Она заполнила все пространство вокруг, даже воздух стал тяжелым и не сразу проходил в легкие, а втекал медленной, пульсирующей во­дой. Мне казалось, все, что я видела, за­полнялось этим золотым светом и энер­гией. Я Любила! И это было слиянием мощи органной музыки Баха и летящей ввысь мелодии скрипки.

Отдельная палата и диагноз «острый лейкоз четвертой степени», а также признанное врачом необратимое со­стояние организма имели свои преиму­щества. К умирающим пускали всех и в любое время.

Родным предложили вызывать близких на похороны, и ко мне потянулась про­щаться вереница скорбящих родствен­ников. Я понимала их трудности: о чем говорить с умирающим человеком? Который, тем более, об этом знает. Мне было смешно смотреть на их растерян­ные лица.

Я радовалась: когда бы я еще увидела их всех! А больше всего на свете мне хо­телось поделиться любовью к Жизни – ну разве можно не быть от этого счаст­ливым! Я веселила родных и друзей, как могла: рассказывала анекдоты, истории из жизни.

Все, слава богу, хохотали, и прощание проходило в атмосфере радости и до­вольства. Примерно на третий день мне надоело лежать, я начала гулять по палате, сидеть у окна. За сим занятием и застала меня врач, сначала закатив ис­терику по поводу того, что мне нельзя вставать.

Я искренне удивилась:

– Это что-то изменит?

– Нет, — теперь растерялась врач. – Но вы не можете ходить.

– Почему?

– У вас анализы трупа. Вы и жить не мо­жете, а вставать начали.

Прошел отведенный мне максимум – четыре дня. Я не умирала, а с аппетитом лопала колбасу и бананы. Мне было хорошо. А врачу было плохо: она ниче­го не понимала. Анализы не менялись, кровь капала едва розоватого цвета, а я начала выходить в холл смотреть теле­визор.

Врача было жалко. Любовь требовала радости окружающих.

– Доктор, а какими вы бы хотели ви­деть эти анализы?

– Ну, хотя бы такие. – Она быстро на­писала мне на листочке какие-то буквы и цифры. Я ничего не поняла, но внима­тельно прочитала. Врач посмотрела на меня, что-то пробормотала и ушла.

В девять утра она ворвалась ко мне в палату с криком:

– Как вы это делаете?!

– Что я делаю?

– Анализы! Они такие, как я вам напи­сала.

– А-а! Откуда я знаю? Да и какая, на фиг, разница?

Лафа кончилась. Меня перевели в об­щую палату. Родственники уже попро­щались и ходить перестали.

В палате находились еще пять жен­щин. Они лежали, уткнувшись в стену, и мрачно, молча и активно умирали. Я выдержала три часа. Моя Любовь нача­ла задыхаться. Надо было что-то срочно делать. Выкатив из-под кровати арбуз, я затащила его на стол, нарезала и гром­ко сообщила:

– Арбуз снимает тошноту после хими­отерапии.

По палате поплыл запах свежего сне­га. К столу неуверенно подтянулись остальные.

– И правда снимает?

– Угу, — со знанием дела подтвердила я, подумав: «А хрен его знает».

Арбуз сочно захрустел.

– И правда, прошло, — сказала та, что лежала у окна и ходила на костылях.

– И у меня. И у меня. — радостно подтвердили остальные.

– Вот, — удовлетворенно закивала я в ответ. – Как-то случай у меня один был. А анекдот про это знаешь?

В два часа ночи в палату заглянула мед­сестра и возмутилась:

– Вы когда ржать перестанете? Вы же всему этажу спать не даете!

Через три дня врач нерешительно по­просила меня:

– А вы не могли бы перейти в другую палату?

– Зачем?

– В этой палате у всех улучшилось со­стояние. А в соседней много тяжелых.

– Нет! – закричали мои соседки. – Не отпустим.

Не отпустили.

Только в нашу палату потянулись со­седи, просто посидеть, поболтать, по­смеяться. И я понимала почему.Просто в нашей палате жила Любовь. Она оку

тывала каждого золотистой волной, и всем становилось уютно и спокойно.

Особенно мне нравилась девочка- башкирка лет шестнадцати в белом пла­точке, завязанном на затылке узелком. Торчащие в разные стороны концы пла­точка делали ее похожей на зайчонка.

У нее был рак лимфоузлов, и мне ка­залось, что она не умеет улыбаться. А через неделю я увидела, какая у нее обаятельная и застенчивая улыбка. А когда она сказала, что лекарство нача­ло действовать и она выздоравливает, мы устроили праздник, накрыв шикар­ный стол.

Венчали его бутылки с кумысом, от ко­торого мы быстро забалдели, а потом перешли к танцам. Пришедший на шум дежурный врач ошалело смотрел на нас, после сказал:

– Я тридцать лет здесь работаю, но та­кое вижу первый раз.

Развернулся и ушел. Мы долго смея­лись, вспоминая выражение его лица. Было хорошо.

Я читала книжки, писала стихи, смотре­ла в окно, общалась с соседками, гуля­ла по коридору и так любила все, что видела: книгу, компот, соседку, машину во дворе за окном, старое дерево. Мне кололи витамины. Надо же было что- то колоть. Врач со мной почти не раз­говаривала, только странно косилась, проходя мимо, и через три недели тихо сказала:

– Гемоглобин у вас на 20 единиц выше нормы здорового человека. Не надо его больше повышать.

Казалось, она за что-то сердится на меня. По идее, получалось, что она дура и ошиблась с диагнозом, но быть этого никак не могло, и она это тоже знала.

А однажды она мне пожаловалась:

– Я не могу вам подтвердить диагноз. Ведь вы выздоравливаете, хотя вас ни­кто не лечит. А этого не может быть.

– А какой у меня диагноз?

– Я еще не придумала, — тихо ответи­ла она и ушла.

Когда меня выписывали, врач призна­лась:

– Так жалко, что вы уходите, у нас еще много тяжелых. Из нашей палаты выпи­сались все. А по отделению смертность в этом месяце сократилась на 30 про­центов.

Жизнь продолжалась.

Только взгляд на нее становился дру­гим. Казалось, что я начала смотреть на мир сверху, и потому изменился мас­штаб обзора происходящего. А смысл жизни оказался таким простым и до­ступным.

Надо просто научиться любить, и тогда твои возможности станут безгранич­ными, а все желания сбудутся, если ты, конечно, будешь эти желания форми­ровать с любовью. И никого не будешь обманывать, не станешь завидовать, обижаться и желать кому-то зла. Так все просто и так все сложно.

Ведь это правда, что Бог есть Любовь. Надо только успеть это вспомнить.

Людмила Ламонова