Айва

Один солидный мужчина стоял в аэропорту и плакал при всем честном народе (можно сказать, ревел), а рядом стояла молодая женщина и тоже плакала (ревела), и эти слезы случались у них по несколько раз в год, потому что он уезжал, а она оставалась: он жил в другом городе, где у него была семья, а это, кто понимает, мучительное противоречие для честного человека (а он был честным человеком!), и все, что он мог сделать в данный момент, он делал – то есть стоял и плакал.

Женщина тоже плакала, опустив глаза, и этим бы дело и кончилось, но тут ее взгляд наткнулся на авоську с айвой, и эта айва, крупная, красивая, оранжевая, вдруг крайне заинтересовала ее.

– Что это?.. – как бы не веря своим глазам, спросила она.

Он тоже посмотрел – что это у него в руках? – и ответил:

– Айва…

– Айва? – переспросила она. – Какая айва?! (В смысле: при чем здесь айва?!)

– Для домашнего варенья, – пояснил он. И почему-то мучительно покраснел.

– Для чего?!

И женщина вдруг рассмеялась, нехорошо так рассмеялась – резко и неприятно.

– Что?.. Что ты смеешься? – спрашивал он, все еще краснея.

Женщина, отсмеявшись, в последний раз взглянула на него, улыбнулась – нехорошо так улыбнулась! – и совершенно спокойно, без слез, ответила:

– Ничего. Счастливого полета. И приятного аппетита.

И пошла прочь не оглянувшись.

Он смотрел ей вслед, ничего не понимая (все, все понимая!), и айва (не больше трех кг) тянула руку, как пудовая гиря.

А собственно, что случилось?! Ничего не случилось (все, все случилось!).

Он поплелся к самолету, тяжело ступая, как слон с авоськой, ничего не соображая, кроме того, что это все, конец.

А с другой стороны, почему конец? Ну что такое – айва?! Да ничего, просто фрукт и все.

Но это было не совсем так. Потому что айва – это было много, айва – это было все: вина, искупление, долг. Вот что такое айва.

Дело в том, что он любил свою жену и детей, и тут все было просто и ясно, без тайн. Любовь же к этой женщине была сплошная тайна, много тайн, и хорошо бы было, если бы что-то уже стало явным. Потому что он был глубоко нравственным человеком, человеком с моралью, а страсть морали не предполагает, но он желал во что бы то ни стало оставаться честным человеком, и получалось как бы так: ей любовь, семье варенье. Ведь по-честному же? Или нет?

Любовь же этой юной женщины не была отягощена бытом, семьей и виной, и любимой книгой у нее была «Мадам Бовари», и любимые места в ней – любовные переживания Эммы, и любовь этой женщины (нашей героини, не Эммы) была юна, высокомерна и чиста – чистый кристалл любви, хрупкий, могущий рухнуть от любого бестактного прикосновения жизни, – и он рухнул от соприкосновения с айвой.

Значит так, вместо того чтобы любить ее и страдать, он тайно мотался по базару, приценивался, выбирал, может, даже (противно думать) торговался и мечтал о домашнем айвовом варенье – оскорбительно, не так ли?

И любовь ее оскорбилась. Заболела, впала в кому и неизвестно было – выживет или нет.

Она даже подключила себя к воспоминаниям, как к аппарату искусственного дыхания – стало еще хуже.

…Их первая встреча была нечаянна, мимолетна, легка, и он сказал ей при знакомстве:

– Я встречаю вас один раз в 35 лет – и встреча так коротка…

Но он встретил ее и во второй раз… И эта встреча оказалась длинной, длиной в три года. И начались бесконечные командировки, культурные связи (он занимал ответственный пост, «сидел на культуре» – «встаньте, мужчина!» – смеялась она), телемосты, дни городов-побратимов, и жители двух населенных пунктов А и Б не знали, чем обязаны они этому нашествию культур и праздников в их столицы.

И все это рухнуло! в одночасье! – Все мосты и культурные связи – из-за какой-то айвы?!

Он позвонил ей через три часа.

– Я оставил айву в самолете, – сообщил он и стал ждать: зачтется ему это или нет.

– Напрасно, – ответила она.

Не зачлось.

Потому что жена и дети до этой айвы были для нее чем-то абстрактным – где-то там, в другом городе, в другой жизни, что ей до того? Она просто не думала об этом. В голову не приходило, голова вообще отдыхала, сердце работало за двоих (это засчитывается или нет?).

Но айва была не абстрактна, айва, пошло торча из сетки, была конкретна, зрима, а еще не сваренное его женой варенье стало осязаемо до кома в горле. И впервые стала осязаема его другая жизнь – с домашним вареньем, с завтраками и детскими голосами – другая и дорогая ему жизнь… и она бросила трубку.

И ничего хуже и лучше в его жизни уже не будет, вдруг понял он. Все. Это была та самая минута, он угадал ее и наслаждался ее мукой до последней секунды.

Но еще осталось послевкусие той минуты.

Дело в том, что он не оставил авоську с айвой в самолете – он п р е д с т а в и л, что он ее оставил, то есть вообразил. Как если бы он был героем-любовником в чистом виде, не отягощенным долгом и чувством вины. Он не бросил айву, потому что вины было больше, чем любви. Он донес этот продукт до дому, как смертельно раненный солдат – пакет с важными документами до командира части, и командир (жена, в смысле), как и предполагалось, сварила варенье (чудесное, кстати!), и дети съели его, и оно пошло им на пользу, но он невольно воротил взор, когда они его ели, как будто они ели его любовь. Потому что он знал: та женщина забудет все, что было между ними, кроме этой айвы.

Так и случилось: со временем эта женщина действительно забыла все, кроме этих фруктов. Потому что никогда не знаешь, что запомнишь. У нее давно уже был свой дом, своя семья, муж, дети, и любимым героем давно уже был мсье Бовари, а любимым местом в романе – сцена смерти мадам Бовари (потому что подлость и предательство и в Африке – подлость и предательство и должны быть наказаны: так тебе и надо, гадина! – говорила она не то себе, не то Эмме). И когда она впоследствии покупала на базаре эти осенние плоды, приносила домой, мыла, нарезала ароматными оранжевыми кубиками и варила варенье, а дети с душой уплетали его, – она глядела на них, не воротя взор и не отодвигая чашу, а пила из нее до дна: ту горечь вины перед т е м и детьми, за ту айву, не съеденную ими, брошенную из-за нее в самолете, – и это был ее крест, и она несла его, хотя те дети давно уже выросли (та роковая айва пошла им в рост!) и растили своих детей, но это была уже их жизнь, и вина ее была упряма.

Хотя и вины-то, по правде говоря, не было…

Или была?..

Светлана МОСОВА