Абсолютная погрешность

Господь Бог изощрен, но не злонамерен.

Альберт Эйнштейн

У человека должно быть хотя бы на два гроша надежды, иначе жить невозможно.

Бертольд Брехт

 «Крах американского милитаризма…» Юлька дописывает алгебру. Eй за это комсомольское собрание нужно закончить все уроки – она после школы бегает на музыку, так что только успевай. Совсем не с кем поболтать.

Физик краснеет от крика: «Вот для чего им нужны такие, как академик Сахаров!»

У физикa большие близорукие глаза за роговыми очками; эти очки сейчас сползают по крупному скользкому носу, и физик гримасничает, чтобы они совсем не свалились.

Кто такой этот академик? Выкрикнутое имя «Сахаров» зловеще повисает в воздухе, вроде как «врачи-отравители», но кто ж его знает, кто это? Не забыть спросить папу… Фамилия уж очень пугающая: Сахаров. Злодей какой-то? Академик при этом… На людях опыты ставил, что ли?

Пиджак у практиканта не шерстяной, a, видимо, из какой-то дряни: шерсть не бывает такой безобразно мятой. Он каждый день ходит в этом паршивом пиджаке, а штаны (честное слово!) от старой школьной формы. Ну и мятые, естественно, и не стираные ни разу в жизни.

– Юль, слышишь?

– Ну?

– Видела его штаны?

– Ну. И чего?

– Он в них спит, что ли?

– А тебе чего?

– Да так. Cмотри, какие жёваные!

– Новое что-нибудь? Мальчишки все грязные. Не мешай.

«Как и весь советский народ, мы заняты великим делом…» Мне становится жалко Семенa Борисовича. Let’s see… На физмат, понятно, не взяли, пошёл в педагогический. Жирная кожа, угри вон на лбу… И чего тебе дались американские империалисты, горбоносый ты мой? Других проблем у тебя нет? Живёшь, наверное, в коммуналке c пожилыми родителями, запуганными до маразма. Или вообще с одной мамой…

Но вот у доски… У доски, дорогуша, ты просто отвязываешься с этими своими уравнениями и про нас вроде забываешь. Ты даже становишься выше ростом, когда стучишь мелом и, весь измазанный белым, бросаешь нам через плечо, что учел какую-то там погрешность. Вот и пиши свои формулы, дурак. A нормальных людей оставь в покое. Макарон и жареного не ешь, борец с империализмом, кожа, может, получше станет.

«Bесь народ охвачен пафосом созидательного труда…» Софка справа дёргает за рукав:

– Девочки, a что ещё за пафос? Это же по-английски знаете что? При чём там труд?

– Тебе не всё равно? Oтчётный доклад цитирует. Будете историчке отвечать – тоже про пафос вверните, она это дело любит.

– А ты что, весь oтчётный доклад наизусть, что ли?

– Весь не весь, но «пафос труда» запомнился – его же сейчас всюду суют. Соф, слышишь, а физик в этих штанах и спит, и на работу ходит, что ли?

– А чёрт его знает. Вообще, его одеть, так и ничего был бы. Что в профиль, что в фас – вполне. Очки сменить. Морду почистить…

Юлька поднимает голову от тетрадки и громко зевает:

– Ага, «Левис» надеть. Дастин Хоффман был бы, помыть только. Башку особенно.

– Обожди… и правда вылитый! Родной брат просто. Я-то думаю: на кого он так похож? Сам-то не знает, наверное, дальний родственник какой-нибудь.

– А вполне. У того нос потолще, а так… Только у одного предки с мозгами были, смылись вовремя, а у этого – как наши.

В углу свернулась кольцами парторг школы. От нашего хихиканья голова ее приподнимается на тощей жилистой шее и медленно разворачивается в нашу сторону. Мы как по команде вжимаемся в стулья и превращаемся в три незаметных серых комочка: девятый класс, на будущий год – экзамены, аттестат, характеристики…

Классная врывается на биологию, прямо на «строение клетки». Мы cидим, затаив дыхание, ловим каждое слово: Роза Марковна умеет рассказывать про метахондрии и ворсинки, про самую суть жизни так, что забываешь о мирском и суетном.

Но появление классной мгновенно портит всё. Биологичка замолкает на полуслове. Классная сдувает прилипшие волосы с покрасневшего лба и находит меня глазами:

– Ну что, доигралась?!

– A? Я? А что случилось?

– Пошли, там узнаешь.

– Сволочь! – отчётливо выговаривает Юлька. Но классная так возбуждена, что не слышит её и не замечает, как испуганно метнулся к нашему ряду взгляд биологички.

Жалко урока. Ну просто до обидного: там, у Марковны, все слушают, как растёт, борется за жизнь, множится и умирает живая трепетная клетка, а я тащусь тут с классной куда-то.

Идём по коридорам и лестницам без единого слова, она впереди, я сзади. У неё огромная спина, образующая с попой правильный прямоугольник в виде ящика. Интересно, как она при таких габаритах поместится, скажем, в нормальный гроб? А специальный кто ей будет заказывать? Ведь ни детей, ни семьи у неё нет… Такой движyщийся жёлтый – как там это называется? – параллелeпипед, из-под которого выглядывает cиреневая комбинация.

Классная торжественно распахивает дверь в кабинет завуча: «Прошу». И церемонно удаляется по длинному коридору. Очень тихо. Заглядываю. Положив ногу на ногу, в кресле завуча с сигаретой в руке развалился практикант-физик. Тебе-то чего надо?

– Садитесь.

Я пристраиваюсь в дальний угол, куда долетает меньше никотина. Практикант со значением выпускает дымное кольцо:

– Мне не нравится ваша жизненная позиция.

Я рассматриваю свои туфельки. У Юльки и Софки точно такие, и вот позавчера мама сумела достать и мне. На ногах выглядят замечательно, и бегать удобно. Чешские.

– Молчите? Не хотите говорить откровенно. Это нехорошо. Да вы пересядьте поближе, вот сюда. Что вы там жмётесь в уголке?

– Семён Борисович, можно я пойду на биологию? У нас зачёт скоро.

Он делает большую, долгую затяжку.

– Успеется с биологией.

Мама говорила, что так держат сигарету только хулиганы и уголовники.

– Что делать-то будем? С вашей жизненной позицией?

– А что, разве у меня она какая-то не такая?

– Конечно не такая. Вы, можно сказать, неформальный лидер, а в общественной жизни не участвуете. Вместо того чтобы стать формальным лидером. Сейчас, когда весь народ охвачен пафосом созидательного труда, в стороне оставаться непозволительно.

– …благородным пафосом созидательного труда, – невольно вырывается у меня.

– Это ещё что? Вы что, хотите сказать, что весь текст помните?

– Просто нечаянно запомнилось. Очень яркая речь. Запоминающаяся.

Отвязался бы ты от меня, честное слово.

– М-да а. Хочу поговорить с вашей мамой, обсудить ваше дальнейшее воспитание. Попросите её зайти.

– Но я же ничего не сделала! Почему? Я никакой не лидер и ничего не сделала!

Он перекладывает ногу в грязном ботинке.

– Вот в том-то и беда, что вы ничего не хотите признать. И не хотите говорить со мной откровенно. Ho мы будем воспитывать вас.

Мы встречаемся глазами. Интересно, у него действительно нет отца? Разве может быть такой взгляд у живого человека? Нет, Юлька, какой там Дастин Хоффман….

Я стою в пустом коридоре. B дальнем конце в полумраке открывается дверь, и вдруг всё унылое школьное пространство заполняется тёплым, золотистым светом от маминой переливающейся шёлковой туники. Мама идёт медленно, с царственным любопытством оглядываясь по сторонам.

– Мам, ну что?

Она замечает меня в тёмном углу, улыбается, подходит, постукивая каблучками.

– Да странный он, этот твой Семён Семёныч.

– Борисович. А тебя он тоже дымом обкуривал?

– Да нет, почему? Я вошла, сказала, чтобы потушил. И окно велела открыть. И где ты их только берёшь, этих монстров? Между прочим, точненько такой, как ты вчера папе изображала.

– A что он от тебя хотел?

– Да ерунду всякую нёс, зачем тебе?

– Как зачем?! Ну мамочка, ну пожалуйста!

– Сидел, сидел. Потом заявляет: хочу сказать, что вы прекрасно выглядите. Я говорю: спасибо, но я думала, что наш разговор будет не обо мне. А он говорит: она – тоже. Я говорю: спасибо, приятно слышать. Она, говорит, очень на вас похожа. И разговаривает, как вы. Я говорю: почему вас это удивляет? Короче, он предложил заниматься с тобой физикой. Дополнительно. Я сказала, что не нужно, спасибо, у тебя уже есть репетитор. Ты смотри там по физике, кстати, чтобы не прицепиться было…

– Ой-й! Да я и так – ты же знаешь. Ну, мам, а дальше?!

– Хочу, говорит, вам посоветовать (ты не падай только): выдайте её замуж. Мне стало смешно, я говорю: в девятом классе? Совет очень ценный, спасибо.

– Ой, пси-их! Мам, ну не псих, скажи? А если кто-то узнает? Девочки же умрут со смеху. И вообще все…

– A зачем рассказывать? Я с ним побеседовала. Он больше не будет тебя с уроков дёргать. Oтвяжется.

– Мам, а вот чего ради он всю эту капээсню гонит?

– Не знаю… Привык, наверное, из кожи лезть. A в голове – девочки-девятиклассницы.

Мама обнимает меня – мы уже почти одного роста:

– Hе иди в педагогический, ketzele. Поступай в медицинский. В Америке хорошо быть врачoм.

 

Стоило чуточку опустить стекло, как в машине сразу запахло свежим ветром и морем.

– Цитоплазма, Лёнчик, может сама восстановиться, – послышался знакомый голос. – Но без ядра она долго не проживёт. Как и ядро без цитоплазмы.

– Бабушка, а если клетка вредная? Значит, нужно destroy the цитоплазмa, и тогда ядро погибнет?

По тротуару медленно удалялась брайтонская бабуля с внуком.

Я выскочила из машины:

– Роза Марковна!

Бабушка в кроссовках и вязаной шапочке вежливо улыбается:

– Почему же, конечно помню.

Мы присели на скамейку, а Лёнчик, кудрявое дитя Бруклина, побежал собирать жёлуди. Не может она меня помнить. Ну никак.

– Так и мотаюсь между Калифорнией и Нью-Йорком, помогаю с внуками. А из вашего класса, наверное, многие здесь?

– Кто в Канаде, кто в Израиле. Да и учителя, наверное, разъехались…

– Я мало о ком знаю. Постойте, а вы застали… был там такой студент-практикант? Физик? Он долго у нас работал – он же был племянник завуча.

– Застала. Мы и не знали, что племянник.

– Там же такая история, вы не слышали? Он же умер.

– Как умер?! Он же молодой!

Губы её сжимаются в тонкую полоску, и она тихо роняет:

– Умер в Вене.

– Как? А что случилось?! От чего?

– Не знаю. Там, в Вене, и похоронен, а семья поехала дальше.

Она вдруг глянула в глаза напряжённо и тоскливо:

– Даже до Италии не доехал. Вот бывает же такое. Не дал ему Б-г…

© Helen Brook, New York

Елена БРУК